ПСИХОЛОГИЯ СТАРОСТИ И СТАРЕНИЯ

ХРЕСТОМАТИЯ

Для студентов психологических факультетов высших учебных заведений

Составители О.В.КРАСНОВА, А.Г.ЛИДЕРС

Москва

ACADEMA

2003

 

УДК 159.922.7/8(075.8) ББК88.37я73 П863

Рецензенты: доктор психологических наук, профессор А. И. Подольский; кандидат психологических наук, доцент Т.Д. Шевеленкова

   Психология старости и старения: Хрестоматия: Учеб. по-П863 собие для студ. психол. фак. высш. учеб. заведений / Сост. О. В. Краснова, А. Г. Лидере. — М.: Издательский центр «Академия», 2003. — 416 с.

ISBN 5-7695-0875-2

    В хрестоматии собраны статьи, посвященные проблемам старения и старости. В том числе социальной геронтологии, социальной психологии, возрастной психологии старости, истории изучения старости, философии и социологии старости. Специально включены материалы, имеющие отношение к семье пожилого человека и оказанию психологической помощи как пожилым людям, так и специалистам, работающим с ними.

    Будет полезна практикам, работающим с людьми пожилого возраста, социальным работникам и психологам.

УДК 159.922.7/8(075.8) ББК 88.37я73

                                  © Составление. Краснова О.В., Лидере А.Г., 2003

ISBN 5-7695-0875-2 © Издательский центр «Академия», 2003

                              

 

 

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

 

   Современную ситуацию в изучении различных вопросов старения, в том числе психологических, социальных, медицинских и других, можно характеризовать как процесс интенсивного формирования науки о старении, специальной отрасли знания. Предлагаемая вашему вниманию хрестоматия собрала в себе статьи и работы по самым различным вопросам, связанным со старостью и старением.

   Выделенные разделы в хрестоматии весьма условно объединяют тематические направления изучаемого предмета. Понятие «старость» является многозначным, многоаспектным, поэтому, называя разделы «Философия старости и старения» или «Социология старости и старения», мы хотим обратить внимание читателя на взаимодополняющие и перекрывающие вопросы, затронутые в каждой статье.

   В хрестоматию включены статьи как отечественных, так и зарубежных авторов.

   Первоначально мы задумали собрать работы только отечественных авторов, однако поняли, что без обзора работ зарубежных исследователей хрестоматия будет неполной, так как следует признать, что первенство в изучении психологических, социально-герон-тологических и социально-психологических аспектов принадлежит зарубежной науке.

   В начале каждой статьи в сноске указывается автор и год издания цитируемой работы. Это позволит читателю при желании разыскать ее в библиотеке и ознакомиться с ней в полном объеме. Вместо списка рекомендуемой литературы в конце книге мы даем по тексту в квадратных скобках указания на авторов и год издания работ, предлагая читателю самостоятельно продолжить изучение соответствующей темы.

   В исследование социальных вопросов старения в нашей стране большой вклад сделан гигиенистами и гериатрами. Социальные вопросы геронтологии до недавнего времени рассматривались главным образом в связи с социально-гигиеническими проблемами. Начало этому подходу положил И. И. Мечников, разработав концепцию, направленную на формирование мировоззрения, центром которого являлось представление о производительной, цветущей старости, занимающей достойное место в социальной жизни. Значительный вклад в изучение социально-экономических и социально-гигиенических проблем старения принадлежит 3. Г. Френкелю. Эти вопросы рассматриваются в разделе «История изучения старости и науки о старении».

   Раздел «Психология старости и старения» посвящен вопросам возрастных и социально-психологических особенностей психического развития пожилых и старых людей, в том числе специфики форм и механизмов общения пожилых, вопросам обеспечения условий «благоприятного» старения и в свою очередь зависимости последнего от образа жизни стареющего человека, зависимости старения от типологии личности. Характеристика социально-психологической специфики старости требует обращения к свойственным этому возрастному периоду особенностям социализации.

   В пожилом и старческом возрасте важнейшими из проблем являются продолжение трудовой деятельности (раздел «Старение и работа»), проживание в условиях семьи (раздел «Семья в старости») или в условиях стационара (раздел «Пожилые и старики в стационарах»).

   Пожилой возраст нередко отягощен различной со-матопатологией, болезнями. В разделе «Старость и болезнь» представлены статьи, рассматривающие проблемы здоровья и болезней пожилых людей, включающие психические расстройства, онкологические, сердечно-сосудистые заболевания и др., а также вопросы медико-социального обслуживания пожилых людей, вопросы их потребностей в социальной и медицинской помощи.

   Часто пожилой возраст рассматривают как период потерь, период приближающейся смерти. В разделе «Танатология и горе в старости, психологическое сопровождение» представлены статьи, посвященные тому, как пожилые люди переживают утрату и какие существуют особенности психологической работы с ними в тяжелый период их жизни.

   В помощь психологам и социальным работникам, работающим с пожилыми людьми, в хрестоматию включены материалы, составившие раздел «Психологическая помощь в старости»,имеющий две части, одна — о работе с персоналом, другая — о работе с клиентами.

   В целом хрестоматия содержательно дополняет учебное пособие О.В.Красновой и А.Г.Лидерса «Социальная психология старения» (М., 2001).

   Мы надеемся, что в хрестоматии освещено большинство вопросов, связанных со старостью и старением, что не только позволяет расширить знания об этом периоде жизни, но и окажет помощь специалистам.

   Составители благодарят авторов и научные коллективы, чьи работы вошли в данную хрестоматию.

 

 

МЕТОДОЛОГИЯ ИЗУЧЕНИЯ СТАРОСТИ И СТАРЕНИЯ

А.А.Козлов

ТЕОРИИ И ТРАДИЦИИ ЗАПАДНОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ГЕРОНТОЛОГИИ

 

   Социальные и психологические проблемы пожилых людей, а также отдельные аспекты старения человека являются предметом изучения многих отраслей естественных и общественных наук. Однако для большинства из них эти проблемы не являются основными. Лишь геронтология — современная молодая наука — ставит проблемы старости и старения в центр исследований, используя одновременно с этим знания, накопленные в других научных сферах, специалистов различных «помогающих» профессий. Геронтология в этом плане находится как бы «на стыке» многих научных теоретических и практических знаний. Каждая дисциплина привносит в ее развитие свои собственные достижения и методы в решении проблем стареющего человека, способствуя ее постоянному совершенствованию.

   В рамках общей геронтологии существует специальная область ее — социальная геронтология, рассматривающая феномен старения и старости человека применительно к изменению его социальной позиции, его места в социальной структуре общества, способности и характера взаимодействия с последним. Именно здесь формируются наиболее острые ситуации и проблемы.

   <...> Автор предпринимает попытку в рамках задач социальной геронтологии рассмотреть некоторые известные в западной науке подходы, имеющие, как представляется, значение в характеристике особенностей и развития геронтологии как целостной науки о старости [Монсон П., 1997].

   Объектом исследования в геронтологии является человек в процессе старения и старости [Дупленко Ю.К., 1985; Baltes Р. В. et ai,

      1 Козлов А. А. Старость: социальная разобщенность или целостность? (Теории и традиции западной социальной геронтологии) // Мир психологии. — 1999. — № 2. — С. 80-96. 1977; Blunter H., 1969 и др.]. Вследствие этого интерес для геронтологии представляют те биологические, психологические и социологические теории, которые направлены прежде всего на рассмотрение различных аспектов явления старости. Характерно, что выводы, сделанные представителями различных наук по многим общим проблемам старения и старости, как правило, не противоречат друг другу. Различия чаще возникают внутри конкретных отраслей знаний между разными научными школами. Каждая такая школа выстраивает многочисленные гипотезы, доказывает свои концепции различными способами, предлагая разнообразные объяснения процесса старения и проблем пожилых людей. Для исследователя-геронтолога в связи с этим при изучении различных взглядов на процесс старения принципиально важно уточнить свою позицию. Очевидно, что самое главное в этом — не стремиться дать им априорно какую-либо оценку. Плюрализм теорий и концепций следует рассматривать как отражение сложности процесса познания старости как объективной реальности, а сами существующие взгляды — как дополняющие друг друга, которые могут и должны в соответствующей степени учитываться при организации исследования.

   Рассмотрим некоторые направления и подходы в развитии современных зарубежных наук, в той или иной мере изучающих процессы старения, вырабатываемые в разных сферах знаний. Начнем с «биологических подходов» к старению.

Биологические подходы к старению

   Биология изучает живые организмы на разных уровневых срезах: организм как целостную систему, подразделяющуюся на составляющие ее органы и клеточные компоненты вплоть до молекулярного строения. В соответствии со взглядами биологов, большинство живых организмов, как растений, так и животных, с возрастом утрачивают свои функциональные способности.

   Представители биологической науки связывают понятия старения и старости с «закатом» и ухудшением состояния организма и его различных органов. В зарубежной геронтологии чаще всего Цитируют четыре основополагающих критерия, связанных со старением, которые были предложены известным на Западе геронтологом Б.Стрехлером [Strehler B.L., 1962].

   1. Старение, в отличие от болезни, является универсальным процессом, ему подвержены все без исключения члены популяции.

2. Старение является прогрессирующим, непрерывным процессом.

3. Старение есть свойство любого живого организма.

   4. Старение сопровождается дегенератирующими изменениями (в противовес изменениям организма при его развитии или «взрослении»).

 

    Таким образом, по мнению исследователей в области биологии, старение и смерть являются базовыми, сущностными биологическими свойствами, отражающими функционирование и эволюцию всех живых организмов, включая человека. Биологи исследуют организм, пытаясь измерить природу и предел возрастных изменений, понять, чем вызваны эти изменения, как их можно контролировать, корректировать, как можно смягчить последствия процесса старения. В этой связи биологическая наука располагает рядом теорий, непосредственно затрагивающих тематику процесса старения человека. Наиболее распространены в научном мире за рубежом две из них. Это теории «программированного старения» и «непрограммированного старения». <...>

Психологические подходы к старости

   В обыденной жизни принято уделять гораздо больше внимания психологическим аспектам старения, нежели биологическим. Однако, как ни странно, сама психология как наука в полной мере практически почти не занималась проблемами старости. Лишь сравнительно недавно, когда над современным обществом навис «пресс» глобальных демографических изменений, проблемы психологического старения стали предметом пристального изучения психологов-теоретиков. Эти исследования стали активно проводиться в рамках междисциплинарных проектов в контексте исторических, экологических и биологических подходов, причем каждое традиционное направление психологии вносило в эти исследования свои специфические нюансы и варианты. Рассмотрим некоторые из них.

Экспериментальная психология

   Экспериментальная психология положила начало современному научному психологическому знанию. Во второй половине девятнадцатого столетия она родилась как лабораторная наука, занимающаяся в основном проблемами функционирования человеческого интеллекта, умственного развития человека, его способностей участвовать в познавательных процессах и др. Ключевыми темами новой науки стали восприятие, память, познание, а также интеллектуальные процессы. Несмотря на то, что первые ученые в области психологии как науки были в основном представителями Германии, тем не менее экспериментальная психология получила большее развитие в США и Англии, поскольку именно в этих странах результаты исследований достигли широкого признания и стали использоваться на практике.

   Первым значительным вкладом в изучение проблем психологического старения явилась работа сэра Фрэнсиса Галтона (1822—1911) (Sir Francis Galton), троюродного брата Чарльза Дарвина. Его прежде всего интересовали вопросы интеллектуальной деятельности человека и ее трансформации в пожилом возрасте.

   Создание в первой половине девятнадцатого столетия теста интеллектуальных способностей (IQ) оказало значительное влияние на развитие психологии. Тест был составлен американским физиологом Терманом (Теггпап), сумевшим применить методику французских психологов А. Бине и Т. Энри (Binet, Henri), которой они пользовались при анализе сложных мыслительных действий человека в процессе познания. Успехи психологов в использовании на практике теста интеллекта (IQ) позволили им обрести репутацию ученых-специалистов, способных оценивать и даже замерять абсолютные интеллектуальные способности людей. <...>

   Однако... еще не был сделан вывод о зависимости психологических характеристик людей от социальных факторов, не были исследованы в полной мере психологические различия, связанные с возрастными особенностями взрослых людей, особенно пожилых. Снижение некоторых психологических функций у пожилых людей объяснялось в основном процессами биологической деградации. В психологии постепенно начинает формироваться представление о психологическом старении как о процессе психологической деградации. Появляется модель психологического развития и старения, суть которой состояла в том, что в период роста организма происходит бурный процесс наращивания интеллектуальных способностей, сопровождаемый затем периодом относительной стабильности, вслед за которым наступает длительный период снижения интеллекта. Господство в психологической науке именно этой модели предопределило непопулярность исследований, связанных с пожилым возрастом. В лучшем случае изучение пожилого возраста как бы дополняло общие исследования познавательных функций человека.

   Лишь совсем недавно, с развитием когнитивной психологии, исследования в области умственных функций пожилых людей стали более привлекательны для ученых-психологов, а теоретическая и практическая психология стали более связаны между собой. «Интеллектуальный показатель» хотя и сохранился в исследовании и характеристике процесса старения, однако стал дифференцированным при учете широкого диапазона возможных изменений в этом плане, многофакторно зависимых.

   Опираясь на основные концептуальные положения экспериментальной психологии, социальная геронтология уделяет особое внимание рассмотрению внешних социальных факторов, оказывающих влияние на состояние человека в процессе старения, способных как замедлить, так и ускорить этот процесс.

 

Психология развития

 

   Традиционно англо-американская школа психологии исследовала психическую деятельность человека, причем как в молодом, так и пожилом возрасте, как бы в сравнении с идеальным стандартом, идеальной моделью функционирования психики. При этом ранний возраст человека рассматривался как период, не достигший идеального состояния, а пожилой — как отклонение от нормы, идеала или как проявление девиантности, в то время как на европейском континенте философов, а впоследствии и психологов гораздо больше интересовали проблемы развития человека на всех без исключения этапах его жизненного пути.

   Жан-Жак Руссо (Jean-Jaques Rousseau, 1712—1778) предлагал оценивать психическое развитие человека в зависимости от особенностей его возраста, выдвигая различные критерии этих оценок. Он отстаивал идею о том, что ребенка нельзя считать неразвитым взрослым, а необходимо подойти к оценке его интеллекта, полагаясь на особые, свойственные этому возрасту показатели, а пожилого человека — возвращающегося в детство, без оценки накопленного им жизненного опыта.

   Идея относительности человеческого развития, качественно прогрессирующего в виде скачков от одной стадии к другой, представлена в работах швейцарского психолога Жана Пиаже (Jean Piaget, 1896—1980), в которых он исследовал основные стадии развития интеллекта в детском возрасте. Несмотря на то, что Пиаже ограничил свои исследования психологией детского возраста, его методология и научные выводы в целом широко использовались впоследствии многими учеными при анализе познавательных возможностей человека на всех этапах его жизненного пути, включая старость. Так, например, многие современные ученые, следуя традициям Пиаже, отстаивают точку зрения, согласно которой определяющей чертой взрослого возраста (в том числе пожилого) является способность воспринимать жизненные противоречия как осознанный факт. Психическая зрелость человека определяется не только признанием противоречий как необходимого условия жизни, но и эффективным использованием этих противоречий в мыслительной деятельности. Противоречия являются основанием для творческой деятельности, для новых открытий. Именно развитие диалектического мышления, в котором участвует не только рациональное мышление, но и интуиция, предвидение, предчувствие, т.е. бессознательное начало, является не только предметом изучения психологии и геронтопсихологии в частности, но и широкой основой для психологической практики [Riegel K.F., 1973].

   Европейская психология известна в научном мире своим вкладом в изучение проблем личности. Вне зависимости от отношения различных школ в психологической науке к идеям психоанализа можно с уверенностью сказать, что теория Зигмунда Фрейда (Sigmund Freud, 1856—1939) оказала революционизирующее воздействие на формирование современных взглядов в области психологии развития, на объяснение поведения человека, поскольку она предложила теоретикам и практикам динамическую модель мотивационной сферы человека и пробудила интерес к исследованиям в широких областях психологии человека, в отличие от традиционного изучения интеллектуальных и познавательных способностей человека. Фрейд достаточно убедительно показал, что люди в своей деятельности не всегда пользуются рациональными способами, при этом не всегда отдавая себе отчет относительно своих действий и поступков. Хотя Фрейд и его ближайшие последователи не были в строгом смысле слова психологами-теоретиками, они были скорее клиницистами-психиатрами, тем не менее богатство их идей относительно мотивации человеческого поведения до сих пор побуждает многих ученых к поиску именно в этой сфере новых данных о психологии человека, в том числе человека стареющего.

   Следует отметить, что хотя сам Фрейд непосредственно не изучал проблемы пожилого возраста, однако в его работах прослеживается личное ощущение страха перед смертью как неизбежного завершения старости. <...>

   Карл Юнг (K.Jung, 1875—1961), создавая альтернативную Фрейду школу психоанализа, придавал еще большее значение изучению проблем, как он называл, «второй половины жизни» человека. Для него середина жизни являлась критическим поворотным моментом, когда перед индивидом открывались новые возможности для саморазвития. Человеку уже не требовалось устанавливать столько внешних связей, ему не нужна форсированная социализация. В зрелом возрасте человек в основном поглощен внутренней работой самопознания (самореализации), которую Юнг назвал «индивидуацией». Человек во второй половине жизни может обрести новое полновесное развитие своей личности. Человек в этом возрасте способен принять в своем «Я» как «женское», так и «мужское» начало. Юнг придавал большое значение символическому и религиозному опыту в обретении состояния гармонии между индивидом и окружающим его миром. Обладая энциклопедическими знаниями во многих областях, он сумел убедительно доказать правоту своей теории на примерах различных культур и социальной, и индивидуальной жизни разных обществ.

   Другой известный в научном мире современник Фрейда Альфред Адлер (Alfred Adler, 1870— 1937) также занимался изучением различных аспектов мотиваций в поведении человека. Он не был согласен с фрейдистской трактовкой сексуальности как основного фактора мотивации поведения человека и считал, что основной мотивационной силой в жизни человека является чувство его собственной неполноценности. Любой индивид в той или иной степени испытывает это чувство. Особенно остро неполноценность ощущается человеком в детском возрасте, ибо тогда властные жизненные позиции являются исключительной привилегией взрослых. Некоторые люди испытывают это чувство более остро, чем другие, особенно когда речь идет о человеке с физическими недостатками или о тех, с кем в детстве слишком строго обращались. Адлер считал, что на протяжении всей своей жизни индивид стремится в той или иной степени компенсировать это первичное чувство неполноценности. Это стремление может принять как позитивную направленность и выразиться в достижении больших успехов в жизни индивида, в преодолении его физических недостатков, так и негативную окраску в виде демонстрации чрезмерной властности в отношениях с другими людьми. Сам Адлер полагал, что преодоление чувства неполноценности возможно через деятельное участие в судьбе людей, через сопереживание, сопричастность, формирование и развитие «социального интереса».

   Размышления Адлера относительно мотивационной стороны поведения человека имеют прямое отношение к социальной геронтологии. В пожилом возрасте чувство неполноценности переживается особенно остро, поскольку человек, как правило, начинает испытывать физическое недомогание, утрачивает привычный социальный статус, былую физическую привлекательность, а также многое другое, к чему он успел привыкнуть. Особенно болезненно пожилой человек переживает необходимость ограничить круг социальных связей и возможностей для интимных отношений. Адлер считал также, что иногда проявляемая замкнутость пожилого человека, уход «в себя» может объясняться боязнью потерять независимость и стать реально неполноценным. Подходы Адлера к решению проблем пожилого человека достаточно конструктивны. Он предлагает снимать чувство неполноценности и сопутствующие неврозы, помогая индивиду найти смысл жизни в оказании помощи другим людям, добиться такого состояния, когда ощущение принадлежности к социальной общности не покидало бы старого человека.

   Подходы психоаналитиков к изучению проблем старости интересны, но не бесспорны, поскольку большинство из них были клиницистами и свои научные выводы делали по результатам своей практики, ограниченной лишь контингентом людей, обращавшихся к ним за помощью. Поэтому по сей день многие теоретики в области психологии сомневаются по поводу абсолютной истинности и применимости выводов психоаналитиков относительно мотивации поведения индивида, считая, что их нельзя признать в качестве постулата об общих закономерностях психической деятельности человека.

 

   Попытки объяснить процессы психологического старения индивида содержатся не только в психологических исследованиях, но и в других теориях психологического научного знания.

   Одной из наиболее интересных зарубежных концепций, вошедших в научный «арсенал» современной геронтологии, является теория Эрика Эриксона о восьми стадиях развития личности, каждая из которых имеет определенную цель в достижении того или иного социально-ценностного качества: доверия, автономии, инициативы и др.

   Задача человека пожилого возраста, по Эриксону, состоит в том, чтобы достичь целостности развития своего «Я» (Ego), уверенности в смысле жизни, а также гармонии, понимаемой как сущностное качество жизни как отдельного индивида, так и всей Вселенной. Гармония противостоит дисгармонии, воспринимаемой как нарушение целостности, которое ввергает человека в состояние отчаяния и уныния. Осуществление этой задачи приводит человека к «ощущению чувства тождества с самим собой и длительности своего индивидуального существования как некоей ценности, которая, даже в случае необходимости, не должна быть подвергнута никаким изменениям» [Erikson Е., 1982, с. 260]. Отчаяние может иметь место лишь в случае осознания жизненной неудачи, когда у человека не остается времени на то, чтобы повторить свою жизнь с начала или найти альтернативу решения проблем своей целостности. Отчаяние и недовольство самим собой у пожилого человека часто проявляется через осуждение поступков других, особенно молодых людей.

   Эриксон был один из немногих среди сторонников психодинамических теорий, которого глубоко и специально интересовали проблемы пожилого возраста. Именно поэтому его выводы так часто цитируются, особенно представителями так называемой психологии развития жизненных циклов.

   Было бы непростимым упрощением сводить идеи Эриксона относительно старости и старения лишь к задачам определения стадий целостности. По Эриксону, в основе адаптивности человеческого поведения находится осознанная активность «Я» (Ego), в сферу которого входят процессы мышления, восприятия, памяти и т.д. Инстинктивные же побуждения, существование которых он не отвергает, не могут быть первичными в мотивационной сфере человека, а находятся в тесной взаимозависимости с сознательными процессами. В основе адаптивной деятельности «Я» находится определенный синтетический принцип, в соответствии с которым происходит непрерывный синтез пережитого человеком прошлого. Решающую роль в пожилом возрасте могут сыграть основные нерешенные проблемы предыдущих этапов жизни. Именно поэтому старость каждого человека индивидуальна и неповторима, а подходы в социальной работе с пожилыми должны быть строго индивидуальны. Эти идеи Эриксона чрезвычайно важны для социальной геронтологии, однако они, к сожалению, не могут восприниматься как некая законченная концептуальная модель. <...> Это скорее всего особая познавательная структура, объясняющая психологическое развитие человека и его старение.

   Тем не менее неоценимой заслугой Эриксона в разработке ге-ронтологического знания является его идея о целостности жизненного пути человека. Чтобы понять пожилого человека, необходимо увидеть его в контексте всей его жизни, включающей в себя все его проблемы, успешно или неудачно решенные на более ранних этапах его жизненного пути. Почему так важна эта идея для теории и практики, особенно для социальной работы с пожилыми людьми? Прежде чем оказывать помощь, во-первых, необходимо понять, что ситуации, в которых оказывается человек в старости, напрямую зависят от его прошлой жизни. Само развитие человека отличается от развития другого человека и, вероятно, будет отличаться еще больше, чем продолжительней его жизнь, чем больший жизненный опыт он обретает. Чем старше пожилой человек, тем он более «индивидуален».

   Во-вторых, очень важно осознать, что развитие человека — не однолинейно, оно «многовекторно». Было бы неверным предположить, что интеллектуальное, физическое и социальное развитие имеют одну и ту же траекторию. На каждом новом этапе жизненного пути человека меняется приоритетность тех или иных аспектов его бытия. Юнг образно выразил эту мысль следующими словами: «В полдень нашей жизни мы не можем жить по утренней программе. То, что было истиной утром, вечером может стать ложью. Тот, кто попытается привнести в полдень законы утра... должен будет заплатить за это страданиями своей души» [Jung К., 1972, с. 396]. Другими словами, как и каждое время дня, каждый период жизни характеризуется своеобразием, а также конкретными потенциальными возможностями, которыми нельзя пренебречь.

   В-третьих, что особенно важно для социальной геронтологии, — это отход от традиционного биологического детерминизма при оценке психических процессов развития человека. Психическая деятельность человека и его социальная среда, по Эриксону, взаимосвязаны и взаимозависимы. Успешное развитие индивида зависит, прежде всего, от благоприятных психосоциальных или социокультурных факторов, включая его ближайшее (семья, родители) и более широкое социальное окружение (общество в целом). В свою очередь, такое развитие является основой для успешной эволюции любого другого, общающегося с ним индивида. Эриксон в своих выводах сделал акцент на взаимозависимости и взаимосвязи поколений, пытаясь доказать, что пожилые люди необходимы молодым ровно настолько, насколько сами нуждаются в молодых.

   Этот вывод чрезвычайно важен в наши дни не только потому, что психология традиционно смещала акценты в сторону индивидуальных характеристик, пренебрегая анализом средовых факторов, но и потому, что, как отмечают специалисты, именно сейчас назревает серьезный конфликт поколений, вызванный глобальными проблемами, в том числе старением общества в целом.

   Социальная геронтология использует основные теоретические выкладки Эриксона, Юнга и др. для более пристального изучения социальной среды и ее воздействия на эволюционное развитие человека.

   Следует, однако, отметить, что некоторые из этих идей уже высказывались пионерами психологической науки на рубеже XVIII —XIX вв. В частности, это касается отличия познавательной и мыслительной деятельности людей разных поколений. <...> Такие подходы делали проблематичными и отчасти недостоверными выводы тех ученых, которые применяли метод одномоментного «поперечного среза» при сравнительном анализе психической деятельности представителей разных поколений в одной и той же пространственно-временной координате [Baltes P. В. et ai, 1977]. Между тем многие представители психологической науки пренебрегли выводами своих предшественников. Названные подходы лишь сравнительно недавно стали приоритетными в системе психологических знаний и сочетаются с новыми современными методиками исследования, в том числе особенностей воздействия на развитие человека социальной среды, в частности в процессе его старения.

 

Социологические подходы

   В социологии как науке в данном случае используется множество различных подходов к изучению проблем старости и старения. Среди них можно выделить три наиболее значительных направления: структурализм, символический интеракционизм и эт-нометодология, в рамках которых сосуществуют различные тенденции, связанные между собой методологическими «узами».

Структурализм

   Структурализм, в широком понимании этого термина, исходит из положения о том, что наше социальное поведение, наши отношения и ценности обусловлены организацией и структурой общества, в котором мы все живем. Компоненты социальной структуры общества могут находиться в состоянии консенсуса или же вступать в конфликт друг с другом. Эти понятия лежат в основе Двух принципиально различных течений в рамках структурализма.

 

 Структурный функционализм — перспектива консенсуса

 

   Все социологические подходы связаны с изучением и разработкой методов и средств достижения упорядоченного характера развития общества. Социология исходит из того, что в большинстве ситуаций диапазон возможных действий человека достаточно ограничен. Поэтому для специалиста вполне возможно предвидеть наше собственное поведение в зависимости от той или иной ситуации, как, впрочем, и поведение других людей. Любое общество представляет собой устойчивое интегрированное целостное образование, основанное на консенсусе. Впрочем, возможны и некоторые различия или разногласия между отдельными социально-культурными структурными элементами. Опираясь на эти постулаты, социология во многом схожа с естественными и биологическими науками. После отделения социологии от философии она заимствовала для своих исследований естественно-научную модель методологии. Основоположник социологии французский философ Конт полагал, например, что социология может приспособить и применить методы физики к объяснению социальной жизни, создать «законоподобные» положения относительно детерминантов человеческого поведения и изменить общество, предсказать и, следовательно, управлять социальными процессами.

   Являясь целостным образованием (организмом, системой), общество, как и биологический организм, характеризуется, с одной стороны, своей способностью выжить, несмотря ни на что, и, с другой стороны, своей потенциальной возможностью распасться. Используя при анализе общества естественно-научные методы, представители данного течения исходили из посылки о том, что если биологические организмы — системы, составленные из множества различных взаимосвязанных органов и элементов, каждый из которых по-своему функционирует и реагирует на изменения в других органах целостного организма, то подобные же процессы должны наблюдаться и в социальной структуре общества. Однако эта аналогия не переносила полностью отражение биологической системы на социальную структуру общества. Речь шла лишь о том, что различные части социальной системы так же, как и биологической, функционируют, оказывая влияние и отвечая на изменения в других частях этой системы. Различные части биологической системы выполняют различные функции и роли; следовательно, по аналогии, социальная система носит функциональный характер. Некоторые функции наиболее важны для выживания организма, другие менее существенны, поэтому разные индивиды, как и разные учреждения, выполняют в обществе различные функции и играют различные роли, обеспечивая функционирование общества в целом.

 

   Человеческий организм — открытая и адаптивная система, которая, однако, не бессмертна. Следуя этой аналогии, структурный функционализм описывает и общество в самой простой форме как адаптивную и открытую систему с разнообразием составляющих ее функций в целях сохранения целостности и, по возможности, относительной неизменности всей системы.

   Для геронтологии структурный функционализм предлагает две теоретические концепции. Одна из них представляет собой теорию отчуждения, которая исследует тенденцию постепенного отлучения пожилых людей от некоторых существенных для общества функций и ролей для того, чтобы это общество могло продолжать нормально функционировать. Другая — теория деятельности, которая исходит из необходимости сохранить активную роль пожилых людей, интегрировать их в общество для его нормального функционирования и устойчивого развития.

   По мнению сторонников теории отчуждения, вытеснение пожилых людей из социального организма представляет собой «неизбежный процесс, в результате которого нарушаются существующие отношения между стареющим человеком и другими членами общества, причем это отчуждение происходит на качественном уровне» [CummingE., Henry W., 1961, с. 211]. Поэтому, согласно представителям данного течения в социологии, сам индивид и общество, в котором он живет, должны заранее готовиться к окончательному «разрыву», который может произойти в результате серьезного заболевания или смерти. В соответствии с этой теорией, процесс «отчуждения» — это способ подготовки общества к новому структурному функционированию его членов и направлен на то, чтобы по наступлении неизбежного старения отдельного члена не прерывалось бы организованное функционирование всего общества.

   Теория отчуждения была неоднозначно принята на Западе. Ее усиленно критиковали со всех сторон представители как либеральных, так и консервативных идеологических взглядов. Во-первых, само название теории говорит о том, что разобщение как таковое желательно для общества и тем самым данная теоретическая концепция потворствует социальной политике безразличия к проблемам пожилых людей [Монсон П., 1997]. Во-вторых, социальная разобщенность отнюдь не является неизбежностью или закономерностью функционирования социального организма. В свою очередь, невключенность пожилых людей в социальную структуру общества обрекает определенную часть населения на изолированное существование до конца своей жизни, порождая чувство страха перед будущим и безысходности жизни у молодого поколения. В-третьих, представленные разработчиками этой теории выводы относительно процесса развития общества не включают в себя культурный компонент и, прежде всего, то, что связано с пониманием духовности. Как известно, культура не всегда столь прагматична, как экономика, хотя и известно, что ценностная система и структура экономики оказывают друг на друга взаимное влияние, нередко создавая условия, при которых большая часть пожилых людей просто вынуждена жить отчужденно [Rose А.М.,1965].

   Теория деятельности исходит из другой посылки относительно процесса старения. Вводя понятие «успешной старости», эта теория предполагает, что человек в пожилом возрасте должен быть активным членом общества, по возможности сохраняя стиль жизни и ценностные установки, присущие среднему возрасту. Счастье в пожилом возрасте можно достичь при условии, если человек не будет поддаваться возрастным стереотипам, в соответствии с которыми должны быть утрачены интимные отношения, социальная и сексуальная активность или ролевые функции, свойственные среднему возрасту. Для того чтобы получить удовлетворение от жизни, необходимо заменить прежние социальные отношения новыми.

   В развитых индустриальных странах можно найти немало убедительных примеров, когда люди в пожилом возрасте, а их число неуклонно растет, сохраняют активную жизненную позицию и играют значительную роль в общественной жизни [Riley M. W. et al, 1968].

   Многие исследователи критикуют эту теорию за ее «радикальный» идеализм. Действительно, нереалистично ожидать от большинства пожилых, может быть, за исключением ограниченного меньшинства, того, чтобы люди в старости могли поддерживать такой же уровень деятельности, как и в среднем возрасте, поскольку неизбежны ограничения, связанные с биологическими процессами старения. Теория деятельности также нереалистична потому, что экономическая, политическая и социальная структуры общества накладывают серьезные ограничения на возможности заниматься трудовой деятельностью в пожилом возрасте.

 

Структурализм — теория конфликта

 

   Теоретики идеи конфликта в социологии обычно выступают в роли радикальных критиков теорий консенсуса. В научной литературе теории конфликта часто называют преимущественно политическими теориями, нежели социологическими, особенно когда речь идет о марксистских взглядах на развитие конфликтов. Подобно другим формам структурализма, теория конфликта рассматривает социальные изменения общества в целом и лишь отчасти затрагивает отдельные аспекты этих изменений.

   В центре внимания этого направления находятся взаимодействие между экономической и политической структурой общества, а также каналы распределения ресурсов и социальных услуг. Ряд английских ученых [Townsend P., 1979; Walker A., Phillipson С, 1986; Walker A., 1982], занимаясь исследованиями в области социальной геронтологии, предложили концепцию структурной зависимости, означающей зависимое состояние, связанное с ограниченным доступом к широкому диапазону социальных ресурсов, и в особенности в сфере получения доходов. Это касается большого числа пожилых людей, живущих в бедности [ Townsend P., 1989]. По данным статистиков, приблизительно один из четырех пожилых людей в Англии имеет доходы, равные или ниже официальной черты бедности. Это положение считается естественным и объясняется тем, что пожилые люди не принимают участия в производственной деятельности. Общество в состоянии оплачивать лишь настоящий труд, не вознаграждая труд прошлый. Пожилые люди подвергаются дискриминации в результате проведения экономической и социальной политики, которая ориентирована на поддержку работоспособного населения, занятого в процессе производства. Согласно этой теории, бедность и зависимость пожилых людей связаны с ограниченным доступом для большинства из них к материальным и социальным ресурсам общества, что объективно обусловлено.

 

Символический интеракционизм

 

   Символический интеракционизм представляет собой общее название теоретико-методологического направления в социологии и социальной психологии. Многие из основных идей в символическом интеракционизме используются различными теориями, объясняющими социальные взаимодействия с позиций символики. Среди этих теорий можно выделить известную в общественных науках так называемую «теорию действия», которая исходит из достаточно простой идеи Макса Вебера о том, что социологи должны научиться понимать тех, кого они исследуют. Согласно мнению представителей данной теоретической концепции, изучая людей, познавая их идеи, мотивы их поведения и их цели, социолог должен встать на их место, чтобы понять, почему конкретный человек для достижения конкретных целей в конкретных условиях поступает так, а не иначе. Такой индивидуализированный подход значительно отличается от общей теории структурализма с ее акцентом на общие социальные структуры и социальные явления, которые существуют независимо от конкретных действий отдельных членов общества. Хотя теории структурного функционализма основаны на концепциях социального взаимодействия индивидов, они объясняют действия индивида лишь в контексте социальных систем, которые «управляют» этими индивидуальными социальными действиями.

   Основные идеи символического интеракционизма были сформулированы американским социологом и психологом Дж.Г.Мидом (J. Mead) в начале нынешнего столетия. В основе подхода Мида лежит идея о том, что поведение человека и реакции животных различаются между собой самым существенным образом. Поведение связано с мышлением и является орудием приспособления субъекта к социальной реальности. Осознание этой реальности выражено в социальном «Я» индивида, которое становится объектом для самого себя, а внешний социальный контроль при этом трансформируется в самоконтроль.

   Мид считает, что деятельность индивида и его поведение — понятия не равнозначные [Mead J., 1964]. Поведение индивида ограничено отношениями стимула и реакции. Деятельность же индивида зависит от его способности планировать свою активность, анализировать свой прошлый опыт и отражать деятельность других индивидов, действующих в аналогичной или той же социальной среде.

   Для того чтобы не потеряться в мире сложных явлений и их отражений, индивид должен прежде всего иметь представление о самом себе. Это представление основано на общих, типичных и наиболее часто употребляемых определениях, данных другими индивидами. Как правило, подобные определения создаются при помощи языка, который, по мнению Мида, является важным символом, отражающим способность индивида к формированию сознания и познанию окружающего мира. Язык как символ или совокупность символов является необходимым инструментом для участия индивида в социальной жизни. Понятия, которыми оперирует индивид, также формируются в процессе его социального взаимодействия с другими членами общества. В свою очередь, эти понятия обрабатываются, изменяются и в конечном счете широко применяются в процессе социального взаимодействия индивидов в обществе.

   Таким образом, суть символического интеракционизма заключается в стремлении понять, каким образом процессы, происходящие в социуме, оказывают влияние на жизнь конкретных людей. Согласно американскому социологу Г. Блюмеру, происходящие в мире процессы не могут сами по себе являться раздражением, вызывающим реакцию индивидов. Скорее, напротив, эти процессы зависят от целей, планов и информации, которыми обладает индивид. Поэтому социальная деятельность должна рассматриваться как результат запланированных действий индивидов, направленных на достижение определенных целей.

   Символический интеракционизм также свидетельствует о возможности рассматривать одно и то же явление, в зависимости от конкретной обстановки, с рациональной либо иррациональной точки зрения. Все зависит от того, как члены общества относятся к создавшейся ситуации и как видят самих себя в ней. Это прекрасно отражено в высказывании еще Фомы Аквинского, который заявил о том, что, «если люди определяют ситуации, в которые попадают, как реальные, то и последствия, которые вытекают из этих ситуаций, также должны носить реальный характер» [Merton R., 1968]. Этот подход в особенности широко применялся в теории определения девиантности. С помощью этой методологии выявлялись люди с отклоняющимся в том или ином отношении поведением, а также вырабатывались стереотипные методы общения с ними. Теория выявления девиантности также применялась при исследовании процессов старения и особенностей поведенческой модели престарелых, вызванных изменениями их жизненных условий. Таким образом, как только индивид подпадал под определение «пожилого», т.е. уходил на пенсию, то предполагалось, что он будет вести себя соответствующим образом, не претендуя на занятие трудовой деятельностью.

   Для символического интеракционизма организация социальной жизни возникает в недрах самого общества и является результатом взаимодействия, происходящего между его членами. Представители этого течения не признают значения внешних факторов, таких, например, как экономические, определяющие, в конечном счете, форму общественного устройства, а также других факторов, оказывающих внешнее воздействие на общество. Влияние различных факторов не носит постоянного характера и зависит от их восприятия. Согласно представителям символического интеракционизма, структура общества состоит из гетерогенных социальных групп, не зависящих друг от друга и развивающихся относительно обособленно. По мнению представителей данного течения, отношения между различными социальными группами или подгруппами носят соревновательный характер, поэтому не может быть никакого теоретического обоснования господства одной группы над другой.

   Как правило, символический интеракционизм концентрирует свое внимание не на изучении общества как такового, а на анализе того, каким образом члены данного общества проявляют свою сущность и род своих занятий. <...> Символический интеракционизм не оказал значительного влияния на развитие социальной геронтологии. Выводы представителей данного течения использовались лишь последователями концепции социальной дезинтеграции общества для создания оптимальных условий управления им.

Теория субкультуры для пожилого возраста

   Хотя интеракционистская теория и заявляет о необходимости исследования проблем пожилого возраста, однако она не разработала каких-либо существенных или основательных подходов в этом направлении. Однако нельзя сбрасывать со счетов теорию субкультуры для пожилого возраста, предложенную английским социологом Роузом [Rose A.M., 1965], который пришел к выводу о том, что представители небольших социальных групп, обладающие своей собственной субкультурой, больше взаимодействуют друг с другом, чем с другими членами общества. Социальная жизнь Англии, например, являет собой блестящий пример традиций, способствующих развитию субкультур. Так, в преддверии близкой отставки или ухода на пенсию люди объединяются на основе общности интересов при одновременном ослаблении семейных контактов. Развитие сети социальных услуг, предоставляемых престарелым, усиливает тенденцию к формированию групп субкультуры и снижает их зависимость от членов семьи.

   Эта теория не всегда подтверждается на практике, поскольку существуют реальные факторы, которые тормозят создание групп субкультуры для людей пожилого возраста. К таким факторам можно отнести нежелание самого человека, уходящего на пенсию, считать себя старым и неспособным осуществлять трудовую деятельность либо просто ухаживать за собой. Кроме того, формированию такого рода субкультуры препятствует и намечающаяся в последнее время тенденция укрепления семейных связей, в особенности в случае болезни старого человека или его инвалидности. Представляется также неверным утверждение сторонников теории субкультуры о том, что престарелые люди представляют собой однородную социальную группу, поскольку изначально они принадлежат к различным социальным слоям. Действительно, реальные семейные обстоятельства и отсутствие возможностей занятости для людей пожилого возраста свидетельствуют о том, что существуют определенные реальные потребности и возможности для развития особой субкультуры людей пожилого возраста. Однако, как показывает практика, создание такой субкультуры для людей пожилого возраста не является панацеей для их социальной «включенности», так как реализация на практике этой теории ведет к прерыванию преемственности поколений и выхолащиванию определенных ценностей, принципов и отношений, таких, как сопричастность, сопереживание, забота о ближнем, у последующих поколений, для которых перспектива старения может ошибочно представляться весьма отдаленным будущим.

 

Феноменология и этнометодология

 

   Наряду с теорией интеракционизма и другими в изучении проблем пожилых людей в последние годы стала развиваться этнометодология. Одним из наиболее ярких представителей данного учения является американский социолог и публицист Чарльз Миллз [Mills С. Ж, 1959]. Однако представители этого течения не могут похвастаться какими-либо грандиозными открытиями в исследовании вышеуказанной проблематики. В определенной степени это объясняется самой сущностью этнометодологии.

 

   Основные концепции этнометодологии были разработаны на рубеже XIX и XX вв. немецким философом, основателем феноменологии Эдмундом Гуссерлем (Husserl). Они носят совершенно необычный характер и значительно отличаются от каких-либо других подходов, применяемых в социологии. Гуссерль попытался описать как бы со стороны спрятанные от посторонних глаз проявления человеческой личности и ее сущность. С его точки зрения, понимание сущности человека позволяет нам увидеть причину его поведения, проанализировать последнее.

   Феноменология пытается рассматривать понятия, существующие в мире, как объекты или события, которые в основном обладают общими характеристиками для всех индивидов. Поэтому основы социальной жизни, по мнению Гуссерля, следует искать не в голове отдельного человека и не в его непосредственном опыте, а в совокупном опыте всех живущих в мире.

   Феноменологический подход в социологии получил дальнейшую разработку в трудах Шутца (Schutz) и впоследствии название этнометодологии (этно — люди, этнометодология — методы изучения различных групп людей). По мнению Щутца, упорядоченная жизнь индивида и общества основана на принимаемых на веру понятиях, которые носят для всех универсальный характер. Социальная жизнь поддерживается при помощи типификаций [Schutz А., 1972], т.е. общих черт, свойственных тому или иному предмету или объекту, либо действию, либо чувству, которые испытывает индивид, которые выражаются в объемных и понимаемых всеми понятиях и словах. В этом отношении чрезвычайную важность приобретает процесс социализации и расширение социальных связей человека, которые способствуют не только формированию общих для всех понятий, но и всестороннему взаимообмену. В целом, этнометодология самостоятельно мало разрабатывала социальные проблемы старости. Социальная геронтология заимствует из феноменологии целостный подход к сущности человека, рассматривая его в единстве и многообразии проявлений в нем социального.

   Таким образом, общим для представителей таких теоретических направлений, как интеракционизм, феноменология и этнометодология, является их внимание к тому, как члены социума понимают, определяют и классифицируют свою социальную деятельность и какое значение они придают ей и степени участия в ней индивидов, что напрямую связано с обсуждением старости, определением старения.

   Уже беглое знакомство с позициями вышеотмеченных теоретических направлений, полностью или частично посвященных изучению проблем старения или пожилого возраста, позволяет сделать вывод о том, что в них не существует единообразия в подходах к пониманию закономерного процесса старения человека. Существуют различные точки зрения и на взаимоотношения стареющего человека и общества. Все теоретические подходы к проблемам старения и перехода в разряд пожилых можно разделить на две основные группы в соответствии с ответом на следующий вопрос: нужна ли преемственность поколений или люди, вступающие в стадию старости, автоматически ставятся за грань социума, превращаясь в вымирающий маргинальный слой. От ответа на этот вопрос в значительной степени зависят и направления социальной политики, а также и самой социальной работы как в теоретическом, так и практическом планах. Актуальными вопросы старения становятся и в рамках «нравственных завоеваний», учитывая взятие человеческим обществом курса на гуманизацию отношений.

   Однако характерной особенностью теоретических подходов к проблемам старения является и общая для всех попытка укрыться от ответа на поставленный вопрос за частными рассуждениями или исследованиями, подчас носящими характер теоретизирования в связи с общими социологическими проблемами.

   В то же время ориентация современного общества на гуманистические начала, рост общей культуры и сознания, с одной стороны, и новые тенденции в психологическом осмыслении и отношении к старости, когда во все большей степени и все большее число людей осознают потребности и необходимость «противостояния» старению, борьбы за активное существование — с другой, не только углубляют и актуализируют задачу теоретических и практических исследований явления старости и социальной оценки ее, но обусловливают востребование знаний о месте и взаимодействии разных, в том числе возрастных, групп, о разных социально-психологических характеристиках их.

 

Е.В.Якимова

ГЕРОНТОЛОГИЯ В ДИНАМИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ: РЕФЕРАТИВНЫЙ ОБЗОР[1]

 

   Профессор социологии и руководитель академической программы по социальной геронтологии Ларе Торнстон (университет Уппсалы, Швеция) сопоставляет существующие в литературе теоретические подходы к проблемам старости и социального положения престарелых и предлагает свою концепцию геронтологи-ческого знания как «динамической дисциплины в динамическом обществе». Автор определяет геронтологию как науку о процессе старения в его биологическом, психологическом и социальном аспектах. Поскольку специфика восприятия старости одновременно приписывает и пути разрешения проблем престарелых, научные дефиниции геронтологических категорий опосредованно влияют на социальные интерпретации старости, доминирующие аттитю-ды и социально-политические программы. Таким образом, «избранный нами способ определения геронтологической проблематики делает нас ответственными за создание особой геронтологической реальности» [с. 184].

   Эту реальность можно рассматривать как увеличивающуюся совокупность потерь или «утрат» — экономических, психологических, социальных, индивидуальных, которые означают неизбежную личностную зависимость в старости. Именно такой пессимистический подход преобладал до последнего времени в работах геронтологов. Однако старость имеет и другую сторону: это своего рода кульминационный момент пожизненной аккумуляции опыта и знаний, который может (и должен) стать толчком для высвобождения интеллектуального и личностного потенциала пожилых. Поэтому в геронтологических исследованиях должны найти отражение оба аспекта старости как взаимосвязанные и уравновешивающие друг друга процессы.

   Понятие «высвобождения ресурсов», которое должно стать отправным пунктом гуманистической геронтологии, тесно связано с популярной среди социальных исследователей теорией «качества жизни». Обычно в рассуждениях о качестве жизни престарелых преобладают негативно-превентивные моменты; речь идет преимущественно о предупреждении болезней, смягчении изоляции и т.п. Понятие высвобождения ресурсов позволяет дать более оптимистическую программу улучшения качества жизни в старости. Активизация «связанного» личностного потенциала пожилых может протекать в нескольких направлениях. Во-первых, возможна трансформация внешних и внутренних ограничений, преобразование их в актуальные личностные возможности (подобно тому как ирригационные сооружения преобразуют разрушительную или бесполезную силу реки в целенаправленную оросительную систему). Во-вторых, необходимо избавиться от традиционных ценностных запретов, связанных, например, с отношениями поколений на рынке труда. Наконец, нужно преодолеть мифы и догмы социального окружения, которые вынуждают престарелых разрушать привычные социальные связи.

   Концепция высвобождения ресурсов имеет также много общего с концепцией межпоколенного «обмена» (ресурсами, опытом, знаниями, навыками), который возможен как на уровне индивидов, так и между разными возрастными группами. Вслед за Ф.Ариесом автор подчеркивает, что хронологические рамки и социопсихологические характеристики возрастных групп носят подвижный и исторически изменчивый характер. <...> Престарелые не могут быть рассмотрены в качестве гомогенного социального образования. Более того, они не могут быть отнесены к социальной группе в социологическом значении этого понятия, так как старики не разделяют чувства групповой идентичности как основной детерминанты их социальных интеракций.

   Развитие теоретического знания о старости и престарелых предполагает разработку геронтологической парадигмы. Формирование такой парадигмы в геронтологии как социальной науке связано с неоднозначным пониманием сущности проблем, связанных с процессом и результатом старения, и различными способами их решения. Торнстон выделяет пять основных парадигм, в рамках которых осуществляется сегодня теоретическое осмысление старости. Первая из них связана с интерпретацией социальных проблем в терминах социальной патологии. С этой точки зрения трагедия старения заключается в том, что индивид перестает отвечать критериям «нормы» (нормальности) в физиологическом, психологическом, коммуникативном, производственном и прочих отношениях. Независимо от того, каким образом исчисляются здесь нормативные критерии (на основе статистической нормы, медицинских или психосоциальных стандартов либо материальных предписаний), «патологическое» измерение социальных проблем престарелых ограничивает их решение уровнем отдельного индивида, без каких-либо рекомендаций, касающихся перестройки социальных отношений и структуры. Антиподом этой парадигмы является модель, где точкой отсчета выступает уровень организации социального целого, степень взаимосвязи его частей. Соответственно источником социальных проблем будет здесь нарушение стройности социальной системы, ее дезорганизация. Применительно к положению престарелых в современном западном обществе можно говорить о разрушении вследствие индустриализации и урбанизации традиционного образа жизни и порожденного им образа старости как синонима житейской и профессиональной мудрости. С этих позиций решение социальных проблем престарелых предполагает те или иные макроструктур-ные изменения.

   В рамках третьей парадигмы социальная проблема понимается как явный или скрытый конфликт ценностей. Проблема старения заключается, таким образом, в неизбежности непрерывного конфликта между потребностями индустриального рынка, нуждающегося в притоке свежей рабочей силы, и стремлением стареющего индивида актуализировать ценность своего социального и личностного «я» посредством продуктивного труда. Четвертая парадигма рассматривает возникновение социальных трудностей через призму концепции девиантности. Пассивность стариков, их социальное отчуждение, уход в себя и тому подобные атрибуты старости трактуются в данном случае как варианты отклоняющегося поведения. Пятая модель базируется на теории «наименования»; проблемы старости интерпретируются здесь как следствие неадекватного ее восприятия или «навешивания ярлыков» (старый, слабый, больной, бедный и т.п.).

   Не все существующие геронтологические теории развиваются в пределах названных парадигм. Исключение составляют, например, попытки понять феномен старения с позиций концепции жизненного цикла или в терминах символического интеракцио-низма. Само по себе обилие подходов к изучению старости и положения престарелых свидетельствует об активных теоретических поисках. Однако исследователи редко отдают себе отчет в том, какой именно парадигмы они придерживаются. Эта теоретическая неопределенность не может не сказаться на предлагаемых ими социальных рецептах помощи пожилым. <...>

   Автор предлагает следующую модель социальной геронтологии, которой руководствуются в своей работе социологи университета Уппсалы. Эта модель включает три уровня. Первый или низший уровень анализа (микроуровень) охватывает процессы физического и психологического старения, присущие отдельному индивиду. Этот уровень объединяет две взаимосвязанные сферы исследования — медико-биологическую и психологическую. Следующий (средний) уровень означает перемещение фокуса исследований с психофизиологических параметров индивидуального старения на процесс старения личности как члена группы и переживание опыта старости в непосредственном социальном окружении. Наконец, третий (высший) уровень геронтологического знания — макросоциальный. Здесь анализируются такие явления, как воздействие на процесс старения доминирующего способа производства, характер семейных связей, жилищных условий, религии, распределения экономических ресурсов и политической власти, уровня социального благосостояния, темпов научно-технического прогресса.

   Все три уровня находятся в сложных отношениях взаимной зависимости; в свою очередь, внутри каждого из них существует Целый комплекс взаимовлияний между разными параметрами старения. Однако, несмотря на очевидную связь, которая существует, например, между типичными заболеваниями пожилых и уровнем индустриального развития общества или между распространенными стрессовыми состояниями престарелых в определенных социальных группах, геронтологические исследования до сих пор носят «узковедомственный», разобщенный характер. <...>

 

    Макротеоретический анализ — это важнейшая часть социальной геронтологии. Традиционный интерес для социологов представляет воздействие макросоциальных факторов на положение престарелых и доминирующий образ старости. Так, в ряде работ было показано, как характерное для современного общества преимущественное распространение знаний среди молодежи в сочетании с высокими темпами научно-технического развития и социальных новаций постепенно разрушило устойчивую ассоциацию между старостью и авторитетом, заменив ее образом старости как жизненной фазы, достойной презрительного сожаления. Гораздо меньше внимания в работах геронтологов уделяется обратному процессу, т.е. социальным воздействиям общественных групп и отдельных индивидов, которые подготавливают трансформацию ценностей и социальные связи на уровне макроструктуры. Как правило, геронтологи ограничивают изучение значимых перемен в положении престарелых социально-психологическим анализом на уровне группы.

   Диалектическая взаимосвязь различных параметров старения и старости... должна найти отражение в теории, тем более что классическая социология обладает здесь богатыми традициями, до сих пор не востребованными геронтологией. «Расширение теоретического горизонта и связь между разными уровнями анализа является фундаментальной потребностью геронтологии, если она хочет развиваться в динамической перспективе» [с. 192]. В противном случае ее ожидает незавидная участь «статической дисциплины», где произвольно собраны разобщенные концепции, исследования и рекомендации.

   Другим фундаментальным основанием «динамической геронтологии» должны стать «процессуальный подход» и принцип изменения в самом широком его толковании. В контексте современной западной цивилизации процесс старения следует рассматривать в трех временных перспективах: а) как последовательность индивидуальных возрастных изменений; б) как смену поколений; в) как процесс исторического развития. Инструментами анализа здесь могут быть понятия возрастной когорты и жизненного цикла. Популярный среди геронтологов ко-гортный анализ позволит получить адекватные результаты только в том случае, если различия возрастных когорт будут соотнесены с условиями индивидуального развития в течение жизненного цикла, с одной стороны, и с историческими условиями, внутри которых происходит развертывание жизненного цикла, — с другой.

   Преимущество динамической перспективы состоит, таким образом, в том, что она позволяет осмыслить специфику наблюдаемых этапов жизненного пути как результат текущих социальных процессов.


К. А. Феофанов

СТАРОСТЬ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ:

РУКОВОДСТВО ПО СОЦИАЛЬНОЙ ГЕРОНТОЛОГИИ: РЕФЕРАТИВНЫЙ ОБЗОР[2]

 

   Монографическое исследование Кристины Виктор, директора Научного центра социальной гигиены при Институте медицины Святой Марии в Лондоне, посвящено старости как этапу жизни человека. <...>

   Внимание автора сосредоточено на «изучении старости в рамках западного общества на основе детального анализа статистического материала» [с. 1]. Цель книги заключается в том, чтобы выявить господствующие в западном обществе стереотипы в отношении к престарелым, оценить их обоснованность и «понять положение престарелых в обществе» [с. 1]. К.Виктор привлекает также исторические сведения, с тем чтобы проследить динамику процессов старения и формирования социальных аттитюдов; приводятся результаты европейских и американских исследований в области социальной геронтологии.

   Геронтология как наука о старении имеет три основных компонента — биологический, психологический и социальный и, таким образом, представляет собой междисциплинарную область исследований. <...> В книге Виктор представлено третье геронто-логическое измерение — старость в социальном контексте. Это измерение, в свою очередь, включает три различных направления. Первое имеет дело с индивидуальными переживаниями пожилых людей; здесь старость рассматривается в социальных рамках семьи, общества и культуры в целом. Второй подход стремится определить место пожилых людей в обществе. Третий изучает проблемы старости и их разрешение на уровне социальной политики. Все названные направления представлены в работе Виктор.

   Опыт старости... переживается различно в зависимости от этнической, половой или классовой принадлежности индивида. Неоднозначен также образ старости, доминирующий в разные исторические эпохи. Старость является, таким образом, «гетерогенным» понятием, что делает проблематичной ее строгую дефиницию. В этой связи одна из целей книги состоит в том, чтобы «разделить пожилое население на составные части и описать имеющиеся между ними различия» [с. 2].

 

    Многоаспектностью старости объясняется также существующее многообразие подходов к ее изучению, каждый из которых акцентирует ту или иную ее сторону или их совокупность. Так, в рамках биологического подхода на первый план выдвигаются теории физиологических изменений, сопровождающих процесс старения на протяжении всей жизни индивида. Теоретический фундамент биологического подхода составляет аристотелевское понимание человеческого организма как машины, а также близкий к аристотелевскому постулат Гиппократа о наличии фиксированной величины энергии (или «жизненности») в каждом человеке. Заметное распространение получили также теории «запрограммированного» старения, утверждающие, что максимальная продолжительность жизни и старение зафиксированы в генах данного организма. Близкие им теории делают акцент на функциях иммунной системы, которая производит антитела для сопротивления заболеваниям. Эти антитела могут стать источником болезней и старения, поскольку защитная сила иммунной системы человека убывает с возрастом.

   Хронологический подход объясняет старение календарным возрастом человека. Применение календарного возраста обусловлено социальной значимостью этого показателя, отражающего стадию жизненного цикла. Тем не менее календарный возраст лишь очень приблизительно фиксирует физиологическое и социальное «качество» человека и его самочувствие; применение этого параметра должно носить относительный и конкретный характер (15-летняя девочка в современной Англии считается школьницей, в то время как в других социальных и культурных условиях она может быть женой и матерью).

   Подход с позиции теории жизненного цикла подчеркивает детерминацию возраста социальными нормами и отношениями. Основными факторами здесь выступают работа и семья. Календарный возраст служит только основанием для запрещения или разрешения различных социальных ролей и поведения; выполнение этих ролей в соответствии с определенными общественными нормами и предписаниями определяет социальный возраст человека, часто не совпадающий с календарным. При этом, как показывают исследования антропологов, социальный возраст не тождественен для различных культур и исторических эпох. Предписывая тот или иной тип «адекватного» поведения разным возрастным когортам, социальный возраст осуществляет специфическую возрастную стратификацию общества.

   С поведенческими нормами связаны и культурные ценности, уникальные для каждой социальной системы. Для индустриальных западных обществ характерна высокая оценка таких качеств, как вера в собственные силы, автономия и независимость; зависимость же считается признаком слабости. К важным ценностям современной западной цивилизации можно отнести также социальную этику активности и продуктивности (в противоположность пассивности и потребительству). Эта нравственная система отдает предпочтение молодости, энергии, энтузиазму и новаторству как антиподам пассивной, косной, старомодной старости. Все эти ценности передаются в ходе социализации новым поколениям, которые усваивают возрастные стереотипы вместе с интернализацией новых ролевых функций. С этой точки зрения старость представляется как утрата социальных ролей (увольнение с работы, расторжение социальных связей, потеря друзей и т.п.).

   Политэкономический подход к изучению старости рассматривает взаимосвязи между государством, системой экономического распределения товаров и услуг и различными социальными подгруппами пожилых людей в их отношении к средствам производства. Старшее поколение выступает в данном случае не как особый социальный слой, а как часть социального целого, которая взаимодействует с его институтами (макросоциальный подход). Здесь анализируются также вопросы оплаты труда, пенсионная политика, система увольнений и связанное с этими процессами состояние зависимости и независимости пожилых людей. Это состояние, по мнению Виктор, в большей степени обусловлено существующими политико-экономическими условиями, чем календарным возрастом индивидов.

   Важной детерминантой старости является социальный статус, который может быть «приписанным» или «достигнутым». Примером «приписанного» статуса служит изначально заданный пол человека, «достигнутым» является положение врача или преступника, обретенное в течение жизни. Возраст также является детерминантой социального статуса, так как от него зависят права, обязанности и социальные функции личности. Поэтому социально-геронтологический анализ предполагает определение места пожилых в системе социальной стратификации. <...>

   Переходя к рассмотрению существующих в литературе теорий старости, Виктор выделяет несколько их типов. Во-первых, это теории, рассматривающие старость как социальную проблему. Здесь акцент делается на оказании помощи пожилым людям, их медицинском, бытовом и прочих формах социального обслуживания. Более широкий «организационный» подход в рамках этих теорий нацелен на выявление и решение целого спектра проблем пожилого населения. «Организационная» деятельность такого рода испытывает сильное влияние политических и идеологических факторов.

   Во-вторых, большой популярностью среди геронтологов пользуется так называемая теория освобождения, которая связывает процессы старения с неизбежным постепенным уходом человека от взаимодействия с социальным окружением. Последовательное разрушение социальных связей означает своего рода подготовку к последнему акту «ухода» — смерти. Процесс «социального отхода» характеризуется утратой социальных ролей, ограничением социальных контактов, уменьшением приверженности социальным ценностям, уходом в себя. «Уход» освобождает человека от привычного давления со стороны социума и позволяет более молодым и энергичным принять на себя ставшие вакантными роли и функции. Теория освобождения является частью функционалист -ской традиции в социологии, так как она рассматривает элементы социального целого в терминах их функциональной зависимости. По мнению Виктор, хотя эта теория вскрывает реальный процесс утраты ролей в старости, она не безупречна в нравственном отношении. Именно этот подход наиболее сильно влияет на выработку социальной политики по отношению к людям старшего возраста, т. е. дает научные и «моральные» основания для исключения стариков из активной деятельности. Антиподом теории освобождения является концепция активности, предполагающая, что при нормальном старении должны по возможности сохраняться социальные отношения и активность среднего возраста. Старение понимается, таким образом, как «продолжающаяся борьба за сохранение среднего возраста».

   Критика в адрес двух последних теорий привела к возникновению еще одной концепции — теории развития. С позиций этой теории для адекватного понимания жизни пожилого человека необходимо знать специфику его прежних жизненных этапов, т.е. содержание всего жизненного пути, предшествовавшего старости. В поисках оснований для периодизации жизненного цикла и осмысления уникальности каждой из его ступеней геронтологи, как правило, обращаются к психоаналитической традиции — к теориям 3. Фрейда, К. Юнга, Э. Эриксона и др. Концепции Эриксона нередко отдают предпочтение, так как он раздвинул хронологические рамки классического психоанализа и представил жизненный цикл личности как последовательную смену восьми фаз: раннего младенчества, раннего детства, позднего детства, юности, поздней юности, периода «продуктивности» (зрелости) и старости. Недостатком теории развития является жесткий, «нормативный» характер периодизации и смены жизненных этапов, а также трудность эмпирической проверки. <...>

   Что же касается социальной геронтологии, то большинство ее приверженцев ориентируется на концепцию непрерывности жизненного пути. Индивидуальный опыт каждого этапа жизни подготавливает личность к обретению и выполнению новых социальных ролей и функций на следующем этапе. Переходя от ступени к ступени, человек стремится сохранить прежние предпочтения и привычки, усвоенные роли и функции. Старость поэтому должна интерпретироваться как поле битвы за сохранение прежнего стиля жизни вопреки неизбежным ролевым изменениям (дети покидают родной дом, умирает супруг и т.д.). В отличие от теорий ухода и активности данная концепция предполагает, что нормальное, «успешное» старение возможно лишь путем разносторонней адаптации к новым условиям и сохранения прежнего положения сразу в нескольких сторонах жизнедеятельности. К сожалению, эта концепция также трудно поддается эмпирической проверке, как и названные выше, считает Виктор. <...>

   Еще одну интерпретацию старости предлагает теория наименований, где старость определяется как состояние девиантности. Основное содержание теории наименований сводится к следующему. Индивидуальное «Я» с рождения развивается в атмосфере взаимодействия с окружающими людьми, поэтому на мышлении и поведении личности непосредственно сказываются как способы ее социальной детерминации значимыми другими, так и реакция других на ее действия. Поведение пожилых людей также определяется нормами социальной группы, к которой они принадлежат. Эти другие, т.е. молодые члены общества именуют представителей старшего поколения как зависимых от внешних условий, бесполезных, маргинальных, утративших прежние способности, уверенность в себе и чувство социальной и психологической независимости. Социальное положение пожилых, таким образом, означает прежде всего пассивность. Поэтому «именующая» часть общества, обладающая возможностью активного влияния, может и должна разработать социальные программы для улучшения жизни «пассивных» престарелых.

   Существуют также подходы, акцентирующие маргинальность пожилых людей, их положение социальных изгоев. Их удел — это низкие доходы и скудные возможности. Сторонники данного подхода уделяют особое внимание изучению субкультуры пожилых, обусловленной сходными условиями жизни и общими бедами. Очевидной слабостью этой точки зрения Виктор считает тот факт, что здесь не находит отражения социальная неоднородность пожилой части общества.

   Наконец, теория возрастной стратификации позволяет рассматривать общество как совокупность возрастных групп, и таким образом, отразить обусловленные возрастом различия в способностях, ролевых функциях, правах и привилегиях. Основанием для такой стратификации служит хронологический возраст. В рамках этого подхода на первый план выдвигаются такие проблемы, как место пожилых в обществе, индивидуальные перемещения из одного возрастного старта в другой, механизмы распределения со-Циовозрастных ролей и т. п. Такая позиция позволяет охарактеризовать престарелых в терминах демографических показателей, проследить их взаимоотношения с прочими возрастными группами. Осмысление возрастной стратификации общества осложняется, однако, «вмешательством» в этот процесс иных систем социального ранжирования (пол, класс, этническая принадлежность); кроме того, данная теория ориентируется исключительно на макро-социальный анализ, куда не включаются индивидуально-психологические детерминанты поведения.

   Резюмируя обзор теоретических подходов к проблеме старости и престарелых, Виктор подчеркивает необходимость сочетания концептуального анализа с эмпирическими исследованиями, которые позволят верифицировать теоретические гипотезы. <...>

   Во второй части своей монографии Виктор обращается к более практическим аспектам геронтологической науки, базирующимся на данных эмпирических исследований, статистических таблицах и результатах социологических опросов. Сопоставляя относительные и абсолютные показатели численности пожилых людей в ряде европейских стран, автор отмечает, что за последние сто лет эта численность увеличилась, что и привело к восприятию старости как специфической социальной проблемы и стимулировало геронтологические исследования. Увеличение доли пожилого населения произошло одновременно с уменьшением смертности, особенно детской, и снижением рождаемости. <...>

   Демографический состав пожилого населения имеет несколько интересных особенностей. Так, внимание геронтологии давно привлекает такой феномен, как увеличение доли пожилых женщин по сравнению с мужчинами. Другая интересная демографическая особенность связана с увеличением доли пожилых женщин, никогда не состоявших в браке. Между тем среди пожилых разводы сравнительно редки. Характерным демографическим феноменом в последние десятилетия стала миграция пожилых граждан, вызванная увольнением. <...>

   Еще одна важная проблема, обладающая своей спецификой для пожилых, это проблема жилья. Геронтологические исследования, которые проводятся в этом направлении, охватывают целый ряд параметров, таких, как качество жилья, наличие необходимых условий, трудности работы на дому, распределение и приобретение частных домов, политика решения жилищных проблем, удовлетворенность престарелых своим жильем. <...>

   Большое место в геронтологических исследованиях уделяется проблемам труда пожилых и увольнения в связи с возрастом. В современном обществе работа выполняет целый ряд функций. Она не только обеспечивает человеку средства к существованию и дает определенный социальный статус, но и регулирует социальную активность индивида, приносит ощущение причастности, удовлетворения или неудовлетворения. Индивидуальный характер этих показателей определяет и значение увольнения в жизни пожилого человека. Приводя данные эмпирических исследований, Виктор показывает, что за последние полвека число неработающих пожилых людей увеличилось, в то время как их доходы уменьшились; произошел также переход пожилых работников на менее квалифицированные производственные операции. Увольнение всегда использовалось в качестве метода контролирования рынка труда, искусственного уменьшения безработицы и обеспечения возможностей для молодых. Однако научно-техническая революция XX в. все в большей мере исключает пожилых работников из сферы труда и заменяет прежние «гибкие» формы увольнения на пенсию одним-единственным его типом, основанным на достижении «фиксированного возраста». Особенность увольнения по возрасту как социального феномена выражается в том, что размеры выплачиваемых пенсий и пособий, как правило, зависят от прежней деятельности; неравенство работающих переходит в неравенство уволенных.

   Существует точка зрения, что увольнение на пенсию сопровождается серьезным психосоциальным кризисом личности. Виктор, однако, считает, что это еще одна иллюзия массового сознания; сегодня большинство пожилых работников принимает как должное увольнение в связи с возрастом и только третья часть их выражает неудовлетворенность своим новым образом жизни. Вместе с тем 96 % рабочих, опрошенных до увольнения, ожидали ухудшения своего финансового положения после выхода на пенсию. <...>

   В заключение обсуждаются некоторые проблемы социального обслуживания и социальной политики в отношении престарелых. Главной тенденцией в развитии сферы услуг для пожилых автор считает «разочарование в институациализированной его форме» и передачу социальной работы в этой области на локальный уровень1; <...> Сегодня в Великобритании по существу отсутствует единая продуманная социальная политика, которая действительно защищала бы интересы неоднородного по своему составу пожилого населения. Престарелые разобщены и беспомощны, увольнение лишает их политической силы; для них не существует формальной политической организации, структура основных политических партий исключает их активное участие в общественной жизни; на пути политической активности старшего поколения

      1 Монография К.Виктор вышла в свет в 1987 г., а в 1990 г. в Великобритании "Ыл принят закон «Об уходе в общине» (Community Care Act) (доработан в 1993 г.), гДе были закреплены статьи об оказании помощи инвалидам и пенсионерам в их частных домах. Кроме того, Закон позволил увеличить число возможных организаций, которые обеспечивают уход за пожилыми людьми, и предписал местным ^астям покупать услуги у частных (коммерческих и общественных) организаций, важность принятого Закона заключается в изменении способа оказания помощи пожилым, т. е. впервые в социальной политике приоритет отдавался уходу на дому за людьми позднего возраста, что увеличивает их автономность и независимость. (Примечание составителей хрестоматии.) существует множество барьеров (бедность, слабое здоровье). Чтобы помочь престарелым активно включиться в политическую и общественную жизнь, необходимо выделить такие интересы старшего поколения, которые сближают его с прочими возрастными группами. От «конфликта поколений» и дилеммы зависимости/ независимости необходимо перейти к тактике социального взаимодействия, основанной на взаимной зависимости поколений.

 

О. В. Краснова

ВИДЫ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЙ В ПСИХОЛОГИИ СТАРЕНИЯ[3]

 

   В современной науке социально-психологические вопросы пожилого возраста представляют собой одну из сторон изучения различных личностных изменений у пожилых людей, которые могут приводить к разной степени нарушения их взаимодействия с социальной средой. Социальная геронтология изучает старение как процесс в его биологическом и психологическом измерениях; рассматривает институциональный подход, акцентирующий внимание на проблемах социоэкономического статуса и социальных ролей престарелых, и историко-культурологический подход, позволяющий сопоставить различные представления о старости и социальных аттитюдах.

   В рамках этих направлений создаются различные модели со-цио- и психогеронтологического знания, предмет которых составляют, во-первых, процесс старения и его социоисторическая динамика, во-вторых, социальное положение и психологический опыт пожилых как специфической социовозрастной группы. Кроме того, очевидно, что предмет и задачи социальной психологии и социальной геронтологии частично совпадают, т.е. являются общими. Психология старения является частью широкого научного достижения геронтологии, поэтому объяснения психологов изменений паттернов поведения, происходящих с возрастом, желательно соединить с другими геронтологическими направлениями, которые объясняют явления старения с точки зрения медицины, биохимии и др. Тогда закономерно возникает вопрос о методах исследования данного предмета.

   Социальную геронтологию без преувеличения можно назвать ядром современных исследований процессов старения. С одной стороны, она связана с комплексом социальных наук — социальной психологией и социологией, экономикой, демографией, политологией и этикой. С другой стороны, изучение социального измерения старости невозможно без предварительного ответа на вопрос о том, что же именно подвержено старению, т.е. вне медико-биологического осмысления инволюционных процессов в ходе онтогенеза. Но именно проникновение социальных, а затем и социально-психологических исследований в геронтологию позволило эТой науке выйти за рамки медико-биологических проблем.

   Стаж «совместной работы» психологии и геронтологии сравнительно невелик. Он начинается с опубликования в 1922 г. монографии американского психолога Ст. Холла «Старение», который является одним из первых исследователей социально-психологических аспектов старости и основоположником нового междисциплинарного комплекса знаний — социальной геронтологии.

   Термин «социальная геронтология» введен в научный обиход в начале 50-х годов XX в. Р. Хэвигхэрстом и Р. Альбрехтом [Havig-hurst R., Albrecht R., 1953].

   Сегодня этот термин общепринят, однако вопрос о том, что же именно он обозначает, долгое время оставался дискуссионным.

   В отечественной науке термин «социальная геронтология» появился значительно позднее, чем началась разработка социальных аспектов старения. Уже в работах И.И.Мечникова и А.А.Богомольца в связи с проблемой продления жизни человека ставились не только биологические и медицинские, но и социальные вопросы [См., например: Карсаевская Т. В., Шаталов А. Т., 1978]. Однако только в конце 40-х годов XX в. социальные проблемы старения стали рассматриваться отечественными учеными как самостоятельные. <...>

   Социальные исследователи, изучающие феномен старости, были единодушны в том, что геронтологический анализ должен охватывать биологические, психологические и социальные аспекты старения, т.е. закономерности инволюции живых организмов, включая человека, особенности внутриличностного переживания опыта старости, специфику положения престарелых в различных социальных системах. Спорным же представляется статус герон-тологических исследований: следует ли считать социальную геронтологию целостным междисциплинарным комплексом знаний, либо мультидисциплинарной совокупностью данных, накопленных прочими социальными науками, которые так или иначе обращаются к процессу старения? Безусловно, социальная геронтология должна быть научной дисциплиной в полном смысле этого слова, т.е. дисциплиной, располагающей собственным категориальным аппаратом, принципами сбора и анализа данных, методами их обобщения и интерпретации. Вместе с тем геронтологи-Ческие исследования — это подвижный, нефиксированный набор сведений и данных, почерпнутых из традиционных социальных, психологических и других дисциплин. Фундаментальные исследования, относящиеся к интересам геронтологии, не имеют четко очерченных границ. Мультидисциплинарный подход предполагает, что проблемами старости занимаются психологи, социологи, медики, экономисты и демографы. Каждая из этих наук уже имеет свой категориальный аппарат. В то же время развитие социальной геронтологии за последние три-четыре десятилетия дает основание утверждать, что эта дисциплина все более приобретает характер самостоятельной науки, которая имеет собственные концеп-туальные и методологические принципы.

   Тем не менее, рассматривая специфику эксперимента социальной геронтологии, мы обращаемся к методам социальной психологии как области, являющейся основой для новой дисциплины. На наш взгляд, в области психологии старения можно выделить четы ре вида исследований.

   1.      Различные определения предмета изучения — самого старе

ния — большей частью основаны на описательном или феноме

нологическом уровне знания, что позволяет строить различные |

классификации и схемы или развивать теории моделей и страте

гий поведения пожилых и старых людей.

   Поэтому первый вид исследований условно можно назвать описательный. Как правило, описательные исследования позволяют ' выдвигать, а не проверять гипотезы. При этом часто используют методы наблюдения и контент-анализа документов. <...>

   Такой вид исследования может проводиться или в целях предварительной параметрической оценки для дальнейшего контрольного эксперимента, или в тех случаях, когда природа явления в силу этических или технических причин не позволяет провести такой эксперимент.

   2.      Рассматривая виды исследований в зарубежной психологии

старения, Дж. Биррен [Birren /., 1986] приводит примеры иссле

дований, которые называет экспериментальной манипуляцией: в ча

стности, изучение времени реакции в нескольких возрастных груп

пах. В отечественной психологии такие эксперименты чаще извест

ны под названием контролирующие, они обязательно должны быть

концептуализированы. Эти исследования направлены на изучение

феномена или явления, характерного для позднего возраста. В дан

ной области они выполняются на уровне качественной теории с

применением математического аппарата для анализа и объясне

ния количественных закономерностей.

   Можно выделить несколько моментов, на которые необходимо обращать внимание при проведении контролирующих экспериментов в области психологии старения.

   Во-первых, главная особенность большинства таких исследований заключается в том, что теоретическая ориентация — контекст «главной линии» психологии (когнитивизм, бихевиоризм, теория деятельности и др.) — применяется к объекту изучения, т.е. пожилым людям. Предметом исследования таких экспериментов могут выступать различные феномены и категории: особенности психической деятельности пожилых; критерии социальной адаптации пожилых; самооценка и эмоциональные состояния в позднем возрасте; удовлетворенность жизнью и пр. При этом достаточно редко в исследованиях авторы определяют изучаемый предмет с учетом специфики объекта эксперимента, а именно, пожилых людей. <...>

   Во-вторых, пожилые и старые люди как объект исследования могут создавать проблемы с точки зрения этики. Например, существуют ограничения в исследовании процессов принятия решений в важных обстоятельствах жизни (выбор жизни или смерти; социально-стрессовые ситуации, многочисленные в позднем возрасте — потеря близких, переживания, связанные с выходом на пенсию; семейные конфликты, перемена жизненного уклада; отсутствие деятельности, повышающей социальную самооценку старого человека).

   В-третьих, возникают технические трудности самого разного плана. Например, возможны сдержанность и скрытность пожилых людей. Иногда пожилые люди предпочитают просто не давать те ответы, в которых они не уверены, т. е. действуют по принципу: «лучше не отвечать совсем, чем делать ошибки». По А.Шварцу [Schwartz А., 1984, с. 86] «нежелание отвечать и степень "осторожности", проявленные пожилыми людьми, являются фактом полезной и адаптивной стратегии самозащиты». В других случаях при ответах на вопросы, затрагивающие эмоциональную сторону жизни пожилых людей, возможны аффективные, неконтролируемые реакции с их стороны.

   В-четвертых, пожилому и старческому возрасту присущи хронические заболевания (по данным некоторых авторов, их насчитывается до десяти), что снижает общую психическую активность и негативно сказывается на интеллектуально-мнестических функциях, которые используются в экспериментах. При этом большинство исследователей отбирают своих испытуемых по статусу здоровья (сообщают, что их объекты исследования «здоровы»). Поэтому, для того чтобы понять, адекватны ли методы эксперимента задачам исследования и можно ли сравнивать между собой полученные данные, необходимо рассмотреть следующие вопросы:

   - какая группа пожилых людей представляет выборку и соответствует ли она целям исследования;

   - была ли выборка отобрана согласно плану исследования или использовались статистические методы;

   - принимали ли пожилые, участвующие в эксперименте, медикаменты и, если так, как это повлияло на результаты;

   г были ли учтены любые потери пожилых или смертность в выборке.

   3. Проблемы исследований в области социальной геронтологии связаны не только с психическими особенностями пожилых людей. Как видно из задач социальной геронтологии, основное положение в них занимают вопросы стереотипов пожилых, аттитю-дов и отношения к пожилым и старым людям со стороны общества в целом и различных его групп; вопросы отношения пожилых людей к выходу на пенсию и другие. Их изучение представляет собой следующий вид исследований, который условно можно назвать культурно-генетическим. <...>

   4. Еще один вид исследований в психологии старения — вмешательство, например тренинг, который улучшает интеллектуальные способности в результате практики, или помощь пожилым, испытывающим депрессию, в формировании более позитивного взгляда на жизнь. Его цель — улучшение жизни пожилых или изменение их поведения в желательном направлении.

   Среди пожилых людей, находящихся в депрессии, относительно высока часть тех, за кем ухаживают в терапевтических дневных больницах. Поэтому людям, работающим с пожилыми и ухаживающим за ними, часто требуется дополнительная помощь в борьбе с депрессией, так как медикаментозного лечения оказывается недостаточно. С.Эммерсон [Emmerson С, 1992] предложила групповой подход к этой проблеме, основанный на когнитивно-бихевиористских положениях. Были созданы три группы по пять человек, которые не имели ярко выраженного или патологического когнитивного ухудшения. Каждая группа собиралась один раз в неделю для развития у ее членов способности справляться с депрессией и понимания того, как определенная активность и чувство взаимодействия влияют на настроение.

   Перед началом работы групп и через три месяца после работы с целью изучения влияния метода на улучшение их настроения клиенты отслеживались с помощью шкалы больничной тревоги и депрессии, теста гериатрической депрессии, теста визуальных аналогов для самооценивания. Результаты обследования показали, что группы были оценены позитивно.

Предлагались следующие темы для обсуждения:

   - медицинские, социальные и психологические модели депрессии;

- когнитивно-бихевиористский подход к депрессии;

   - негативные и позитивные стороны жизни пожилых людей; способы увеличения количества приятных событий и ослабления влияния негативных событий в собственной жизни;

   - способы борьбы с тревожными симптомами, упражнения на расслабление;

   - способы адаптации к поправимым трудностям (например, уменьшение межличностных контактов) и к необратимым потерям (например, смерть супруга);

   - планирование своего будущего как один из методов преодоления депрессии; усовершенствование индивидуальных планов на две последующие недели и принципы «самоукрепления».

   В результате таких обсуждений члены группы начинают понимать, что большинство пожилых людей испытывают такие же негативные чувства, как и они. Это способствует тому, что они начинают учиться реализовывать теорию на практике, получать помощь от других людей, планировать свое время.

   Определенный интерес для исследователей представляет программа «Качество жизни», цель которой состоит в выработке пожилыми стратегии независимости, их интеграции в общество и повышении качества их жизни [GroffK., 1992]. В основе программы лежит представление о творческом духе как источнике жизненных сил человека. Программа состоит из трех этапов.

   На первом этапе цель воздействия — пробуждение у пожилых желания узнавать новое, стимуляция воображения, любопытства. Для этого применяются двигательные упражнения, танцы, упражнения на воображение, игры.

   Второй этап — стимуляция мышления, восприятия, постановки и решения проблем.

   На третьем этапе пожилых учат видеть в повседневной жизни элементы творчества, выходить за пределы привычного круга событий и отношений.

   В результате участия в таких программах у пожилых значительно возрастают показатели креативности и гибкости мышления. В Великобритании, например, для пожилых разработана программа обучения и тренинга, в которой описаны формы участия в ней людей позднего возраста, основные проблемы, возникающие в процессе работы с пожилыми, и возможности их разрешения [Schuller Т., Bostyn A., 1992].

   Чтобы вмешательство было успешным, необходимо провести предварительную параметрическую оценку тех показателей, которые будут отображать степень воздействия. Для этого важно знать различия между биологическими изменениями организма, в том числе его ЦНС, и их отображением в психике человека, между социальными изменениями личности и их субъективным отображением.

   При этом надо учитывать, что возможны негативные последствия «вмешательства». Например, широко распространенный на Западе метод «Ориентация в реальности» (ОР), используемый для Улучшения поведения пожилых людей с различными формами Деменции и дезориентированности, требует осторожности в применении, так как обстоятельные доказательства его эффективности отсутствуют. В одних случаях пациенты находят занятия «скучными» и «бесполезными». В других экспериментальная группа (та, Которая обучалась по программе ОР) давала гораздо лучшие ответы по тестам информации, ориентации, памяти и учения, чем контрольная группа. Некоторые исследования показывают, что поведение пациентов дома улучшается, тогда как у тех, кто находится длительное время в больнице, такого улучшения не наблюдается. Учитывая различия в оценках результатов применения ОР, можно сделать вывод, что они сравнимы между собой лишь косвенно, так как в одних случаях у пожилых измеряют, например, познавательные процессы, а в других — поведение. Возможно также, что исследуются различные виды ОР (двадцатичетырехчасовой или классный). Поэтому эти программы, как и некоторые другие, рекомендуемые для работы с пожилыми людьми, требуют дополнительных исследований по изучению их эффективности.

   Описанные выше виды экспериментов в социальной геронтологии не исчерпывают многообразия исследований в этой области. Условность названий предполагает раскрывающую их содержание дефиницию. Главной проблемой остается неопределенность методологии исследований, связанная с отсутствием единой теории старения.

   

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ СТАРОСТИ И НАУКИ О СТАРЕНИИ

А. И. Тащева

ПРОБЛЕМА СТАРОСТИ: СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН[4]

   Проблема старости всегда была одной из центральных в мировоззрении людей разных эпох и народов. Мечта о продлении человеческой жизни и бессмертии родилась вместе с осознанием ценности жизни и ее отличия от жизнедеятельности животных. Это произошло на самых ранних этапах антропосоциогенеза, когда появились первые дошедшие до нас свидетельства зарождения искусства и религии. Исследователи палеопсихологии отмечают, что одной из важных особенностей становления человеческого общества в отличие от стай животных была забота о стариках как хранителях социально-психологического опыта коллектива и источнике мудрости. Исследования могильников эпохи мезолита и неолита, проведенные палеодемографами, свидетельствуют о раннем возрасте смерти, особенно у женщин. Стариками считались тогда люди от 30 до 50 лет, а условная продолжительность жизни поколения составляла от 20 до 25 лет [История первобытного общества. Эпоха клас-сообразования, 1988, с. 311]. Важно отметить, что функцию закрепления и передачи традиций племени выполняли старейшины. Постепенно происходило разделение функций — одни старейшины олицетворяли культ предков, а другие (жрецы) — культ богов. Оформление патриархальных отношений в большей части мира приводило к сакрализации личности стариков, к развитию культа старого вождя. Этот мотив стал сквозным для мировой цивилизации в целом и локальных культур, особое развитие он получил в иудейско-христианской традиции, где библейские пророки и апостолы персонифицируют общественную мудрость. В православно-христианской традиции Бог предстает в образе мудрого старика.

 

    Особо следует остановиться на почитании стариков и старости в восточных философско-этических системах, прежде всего в Древнем Китае. Возраст от 60 до 70 лет считался «желанным», ибо, по словам Конфуция, он «в семьдесят лет следовал желаниям сердца и не переступал меры». На почтении к старости и старикам основано мироощущение китайцев. Эта восточная геронтофилия имеет глубокие социальные корни, так как устойчивость социально-политического устройства общества ассоциировалась с прочностью и устойчивостью организма человека и обретением им мудрости в старости.

   В буддизме считалось, что тела святых старцев не подвержены тлению, ибо в них отсутствует все то, что унижает человека. Впоследствии эта концепция получила развитие в христианской традиции, согласно которой мощи святых угодников нетленны. Надо отметить, что почти во всех религиях это относилось именно к старикам, что отражает мощную доминанту общественного сознания — превосходство мужской организации тела человека и дополнительность, или отклонение от идеала, когда речь идет о женщине.

   На отношение к старости огромное влияние оказало учение о загробной жизни. Интересно, что в диалоге Цицерона «О старости» один из действующих лиц — Катон — последовательно опровергает четыре упрека, которые старикам приходится слышать: будто бы старость 1) препятствует деятельности человека; 2) ослабляет его силы; 3) лишает наслаждений; 4) приближает к смерти. Он доказывает, что старики способны к политической и литературной деятельности, воспитанию молодежи, земледелию. Что же касается смерти, то Цицерон пишет, что человек из жизни уходит, как из гостиницы, а не как из своего дома, ибо «природа дала нам жизнь как жилище временное, а не постоянное». По словам мыслителя, «природа устанавливает для жизни, как и для всего остального, меру; старость же — заключительная сцена жизни, подобная окончанию представления в театре. Утомления от нее мы должны избегать, особенно тогда, когда мы уже удовлетворены» [Цицерон, 1975].

   Тот факт, что старость нуждалась в моральном оправдании уже в эпоху античности, говорит о формировании в общественном сознании другой, полярной психологической установки — геронтофобии. Обычай убийства стариков бытовал у многих народов, он, в частности, отмечен у славянских племен. Этот обычай был связан не только с низким уровнем производительных сил, что делало стариков обузой в глазах общества, но и с рядом социальных и классовых противоречий, закрепленных в определенной культурно-психологической традиции. Негативное отношение к старости, которая, по словам Мартина Лютера, сравнивалась с «живой могилой», весьма характерно для определенных эпох в развитии цивилизации.

 

   На VII Международном конгрессе геронтологов (Вена, 1966) французский геронтолог А. Призьен назвал стариков «мучениками мирного времени».

   Закрепленные традициями противоположные точки зрения на старость представляют собой социокультурный феномен, корни которого кроются в реальных противоречиях развития общественно-экономических формаций. [...] Нетрудно видеть, что развитие цивилизации обостряет старую проблему — естественности старости как закономерного периода жизни человека — и изменяет отношение к ней общества. Восточный и античный мир в целом следовали совету Эпикета: «Радуйся тому, что есть, и люби то, чему пришло время». Европейский рационализм заложил основы существующей в современной западной социологии тенденции рассматривать старых людей в качестве субкультуры и даже «контр-культуры», якобы угрожающей обществу и миру бизнеса непрерывным ростом просьб о материальной помощи. На страницах печати нередко утверждается, что старики объедают общество.

   Из негативных оценок старости следует гетерофобный вывод о том, что не стоит продлевать старость, тягостную как для индивида, так и для общества. Вызванный прогрессом общества рост численности старых людей в современном мире придает актуальность борьбе с геронтофобией, без чего становится невозможным подлинный моральный прогресс. Оценивая геронтофобию как свидетельство низкого уровня культуры, польский демограф Э.Рос-сет пишет: «Современный геронтофоб — это сохранившийся образец мышления и морали эпохи палеолита» [Россет Э., 1981, с. 362]. Поэтому борьба против геронтофобии, так же как и против войны, по его мнению, призвана освободить людей от вражды между народами и между поколениями. В свою очередь, оба эти явления наблюдаются преимущественно в переломные периоды человеческой истории, когда происходит процесс ломки традиционных идеалов и культурных ценностей. Это обстоятельство весьма характерно для современной эпохи, полной и великих надежд, и эсхатологических предчувствий, и крахов прежних идеалов, и надежд на лучшее будущее. Последнее, несомненно, касается стариков, у которых просто не осталось времени, чтобы что-то поправить, которые не могут и не хотят изменять «идеалам юности и всей жизни».

   В нашей стране в течение последних 70 лет отношение к этим проблемам было неоднозначным. Постепенно происходило размывание идеалов уважения к старости и мудрости, все более утверждался подход к человеку как «винтику» социального организма, который нужен только в рабочем состоянии. В сочетании с Действием остаточного принципа по отношению к социальной сфере жизни общества это привело к формированию значительного слоя пожилых людей, живущих за чертой бедности. Галопирующая инфляция, растущая безработица, межнациональные конфликты усугубили проблему.

   Определенное влияние на отношение к старикам и старости в нашей стране оказало явление геронтократии, власти стариков. Консерватизм политического руководства исключал уход в отставку и предусматривал, по сути дела, пожизненное занятие соответствующего поста. Застойные явления в партийном и советском аппаратах стали тормозом естественного процесса смены поколений, что переносилось массовым сознанием на свойства самой старости.

   Вместе с тем уже в 70-е годы XX в. выявилась настоятельная необходимость расширения фронта научных работ по проблемам старости и старения. Были намечены социальные и научные программы — «Продление жизни», «Здоровье», «Оптимизация биосферы», которые, по сути дела, до сих пор не получили развития.

   Понимание возможных способов социального регулирования процесса старения в его индивидуальном и групповом проявлениях, все более полное удовлетворение социальных и естественных потребностей старых людей возможны только с помощью содержательного анализа тех проблем социологии и психологии старения, которые имеют первостепенное значение для системного видения закономерностей завершающего этапа человеческой жизни. Это, прежде всего, анализ общечеловеческих детерминант демографического и психологического старения, выявление ценностно-гуманистического смысла проблемы долголетия, изучение социально-психологического статуса пожилых, возможности их участия в основных сферах жизни общества после выхода на пенсию, специфики их психологии, мотивов поведения, образа жизни, анализ ситуации, сложившейся к настоящему времени в науке о старении, в значительной мере определяющей направление дальнейших поисков и выбора предпочтительных путей достижения активного долголетия все большим числом людей.

 

Е. В. Якимова

 

  ПОСЛЕДНИЙ ЭТАП: ИСТОРИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ЗРЕЛОСТИ И СТАРОСТИ: РЕФЕРАТИВНЫЙ ОБЗОР[5]

 

   Статья профессора истории, редактора журнала «Journal of family history» Тамары Харевен (Кларк университет США) содержит очерк культурно-исторической трансформации процесса старения и восприятия старости в американском обществе на протяжении XIX — начала XX в. Анализ исторического материала, использованного в статье, базируется на следующих теоретических посылках автора: а) фазы жизненного цикла, их хронологические границы и социо-возрастное содержание обладают исторической и культурной спецификой и носят подвижный характер; б) исторически обусловлен и сам процесс социального «вычленения» этапов жизненного пути, а также осознание связанных с ним проблем как имеющих значение для общества в целом (в частности, понятия отрочества, юности и старости являются относительно новыми категориями исторического сознания человечества); в) наступление старости как заключительной жизненной фазы, которая имеет социальные, культурные и биологические параметры, может быть лучше всего понято в контексте предшествующих ей (и подготавливающих ее) стадий жизненного пути. Таким образом, «грандиозная задача изучения синхронизации индивидуального развития и социальных изменений требует подхода, который учитывал бы весь жизненный путь и сменяющие друг друга исторические условия, не довольствуясь анализом специфической возрастной группы». <...>

   В современной американской культуре старость ассоциируется с завершающим этапом зрелости (или взрослости), который имеет (по крайней мере для работающих) фиксированную нижнюю возрастную границу (65 лет) и институциональное оформление в виде пенсионного законодательства. В популярной геронтологи-ческой литературе проблемы пожилых в современном обществе обычно рассматривают как следствие индустриализации и урбанизации. В качестве важнейших причин здесь фигурируют такие факторы, как демографические сдвиги, изменение характера труда в индустриальном обществе по сравнению с аграрным, общее обесценивание старости в связи с индустриальным «культом молодости». По мнению Харевен, все эти объяснения являются достаточно прямолинейными и упрощенными; «проблемы старости и старения в американском обществе станут более понятными, если их изучать в контексте фундаментальных исторических «разрывов» целостного жизненного цикла» [с. 204]. Эти «разрывы» связаны с историческими сдвигами в трех взаимосвязанных областях индивидуальной жизнедеятельности: локализации в историческом времени, эффективности в сфере труда, социальных ориентациях и функциях семьи.

   Особенности исторической локализации процесса старения и его переживания детерминированы, с одной стороны, текущими социальными условиями бытия возрастной когорты, с другой, — всей совокупностью ее прошлого жизненного опыта. Поэтому «наступление старости» — это событие, различное для различных возрастных когорт, вобравших в себя специфику своего социального времени.

 

    В доиндустриальном обществе существовала лишь минимальная дифференциация этапов жизненного пути (в демографическом, социальном и культурном отношениях). Детство и отрочество не выделялись в качестве самостоятельных психосоциальных ступеней, ребенка воспринимали как взрослого в миниатюре. Ровесники современных тинэйджеров оказывались на пороге взрослой жизни, не успев воспользоваться преимуществами «моратория», который в наши дни ассоциируется с фазой юности. Две важнейшие функции взрослой личности — труд и рождение детей — носили пожизненный характер, поэтому семье XVIII в. не грозила ситуация «пустого гнезда», а ее глава не опасался насильственной «социальной отставки» в преклонном возрасте. Самодостаточность и независимость пожилых были связаны с пожизненным контролем над семейной собственностью, что, с одной стороны, отодвигало момент экономической самостоятельности детей, а с другой — гарантировало родителям достойную старость. Концентрация экономической деятельности внутри семьи позволяла престарелым осуществлять те или иные полезные функции до глубокой старости, повышала их авторитет и социальный престиж. Таким образом, пожилые сохраняли свои экономические и внутрисемейные позиции вплоть до смертного часа. Если же в результате разорения или болезни пожилой человек терял свою независимость, заботу о нем брали на себя дети, родственники, соседи или посторонние люди (а не социальные институты).

   Индивидуальный жизненный цикл в доиндустриальном обществе был не только короче современного в хронологическом отношении, он обладал менее жесткой структурой, носил более «сжатый» и гомогенный характер. Явления, которые современный человек осознает как событийные, т. е. знаменующие переход от детства к юности, зрелости и старости, не обладали таким смыслом для его ровесника начала прошлого столетия. Окончание школы, поступление на работу, обретение экономической независимости, вступление в брак, рождение и воспитание детей, профессиональное совершенствование, «социальная отставка» и тихая старость в опустевшем доме — все эти процессы не имели прежде той неумолимой последовательности, с которой нынешний человек связывает смену жизненных стадий. <...>

   Отсутствие в XVIII — начале XIX в. фиксированных, «драматических» признаков членения жизненного цикла на самостоятельные фазы (в том числе и наступления «взрослости») способствовало тесным контактам между возрастными группами, порождало ощущение взаимной зависимости у людей, находящихся на разных этапах жизненного пути. Под влиянием индустриализации и демографических сдвигов на протяжении XIX в. постепенно нарастала социальная дифференциация возрастных групп, усиливалась возрастная специализация экономических функций. Законодательные регламентации применения труда детей и введение обязательного обучения до 14 лет в середине XIX в. обозначили окончательное отделение молодежи от остальной части американского общества. К концу XIX столетия вытеснение пожилых с рынка труда привело к падению связей с поколением детей. <...>

   Высокие темпы индустриального развития американского общества во второй половине прошлого столетия привели к специализации трудовой деятельности и утверждению на рубеже XIX— XX вв. жестких возрастных стандартов профессиональной пригодности. Что же касается институциализации социального обеспечения по старости, то это событие стало повсеместным не ранее первой трети XX в. Распространение пенсионной системы было едва ли не самым радикальным сдвигом в восприятии самого процесса наступления старости и ее переживания по сравнению с опытом предшествовавшего столетия. Институциализация пенсионных стандартов связывала вынужденное прекращение работы только с достижением фиксированного возрастного рубежа; в этом отношении она была «универсально-автономна», т.е. в принципе не связывала «отставку» с характером трудовой деятельности ее субъектов. В XIX в. все обстояло как раз наоборот. Критерием трудовой непригодности в связи со старостью выступал не хронологический возраст как таковой, а возраст в его профессиональном и социально-классовом измерениях: рабочие, занятые тяжелым физическим трудом, теряли свои «полезные» функции к 40—45 годам; в сельском хозяйстве труд людей старше 60 лет все еще считался продуктивным.

   Вплоть до повсеместного распространения системы социального обеспечения по старости трудовая карьера рассматривалась как пожизненная, хотя и перемежалась длительными периодами безработицы. При этом, в отличие от доминирующей в наши дни «однолинейно восходящей» модели трудовой деятельности, в прошлом веке преобладал более извилистый путь профессиональных падений и взлетов. Рабочий 45—50 лет, уволенный с фабрики, независимо от своей квалификации был вынужден вновь, как в Юности, заниматься простейшими видами труда или искать случайные заработки. Обследование социально-экономического положения бывших рабочих старше 65 лет, проведенное в штате Массачусетс в 1909 г., показало, что около четверти из них не Имеют других средств к существованию, кроме благотворительных пожертвований. Схожие результаты были получены при изучении условий жизни молодых семей, обремененных малолетними детьми.

   Социальная незащищенность, угроза безработицы и нищеты были постоянными спутниками всех стадий индивидуального жизненного цикла представителей низшего и среднего классов американского общества в [XIX] столетии. Это обстоятельство делало неизбежной коллективную стратегию семейной экономики, базирующуюся на «взаимности поколений». Трудовая карьера и организационная структура семьи были тесно связаны между собой. Обмен функциями между поколениями в рамках семьи составлял важнейшие условия выживания престарелых в обществе, где отсутствовали иные формы гарантированной социальной поддержки в старости. Семейная организация и тесные родственные связи, подкрепленные соответствующими ценностными установками, позволяли пожилым участвовать в семейном разделении труда вплоть до глубокой старости и обеспечивали им должный авторитет и личностную автономию. Так обстояло дело даже в том случае, если престарелые родители не делили свой кров со взрослыми детьми (что случалось гораздо чаще, чем принято считать благодаря ложному стереотипу «мультипоколенной семьи» доин-дустриального общества). В 1850 г. один из десяти американцев старше 65 лет оставался «хозяином дома», спустя 30 лет — уже один из восьми, а в конце 60-х годов XX в. — один из четырех.

   Особенностью внутрисемейной организации и идеологии в [XIX] столетии была их «инструментальная» основа. Связующим звеном в отношениях между поколениями и родственниками служили в первую очередь практические нужды взаимной материальной поддержки. Распад этой практической основы в середине XIX в., а также наметившиеся сначала в средних, а затем и в остальных слоях американского общества сдвиги в понимании назначения и функций семьи как раз и привели к тем печальным последствиям в положении престарелых, которые обычно связывают с преобладанием нуклеарной семьи и миграционным «разрывом» поколений вследствие урбанизации. Инструментальный характер внутрисемейных отношений, предполагавший экономическую поддержку в старости, сменился аффективно-эмоциональными узами (которые такой поддержки не гарантируют). С другой стороны, нук-леарная семья стала фигурировать в качестве важнейшего источника социализации, воспитание подрастающего поколения отодвинуло на второй план заботу о стариках. Начиная с 30-х годов XIX в. средний класс становится основным потребителем увеличивающегося потока литературы для родителей, воспитательный опыт пожилых теряет свое прежнее значение.

   В такой атмосфере естественным стало распространение во второй половине прошлого столетия приютов, богаделен и лечебниц для стариков. Причем первоначально подобные социальные институты собирали вместе всех «обездоленных», т.е. тех, кто утрачивал статус независимой личности и не имел средств к существованию. Критерием социальной помощи (и изоляции) являлся не возраст, а уровень бедности: престарелые, таким образом, рассматривались как одна из категорий «зависимых» наряду с нищими, бродягами и душевнобольными. Лишь к концу XIX в. появились первые приюты, где делалось различие между престарелыми как «достойными зависимыми» и пауперами. На рубеже веков начали создаваться социальные институты для престарелых, принадлежащих к среднему и высшему классам; тем не менее обитатели престижных домов для престарелых еще долгое время ощущали на себе клеймо социально-психологической неполноценности.

   В современной Америке система социального обеспечения престарелых оставляет желать лучшего, считает Харевен. Разрушив структуры социальной защиты пожилых, американское общество не создало равноценных им государственных механизмов. В отличие, например, от Великобритании, где индивид может выбирать между домом престарелых и тихой старостью в семье, американская система социального обеспечения никак не поддерживает семейные формы заботы о пожилых, ориентируясь исключительно на помощь отдельному индивиду. Издержки организации социальной помощи старикам обусловлены не столько индустриальным «культом молодых», сколько более общим процессом углубления взаимной изоляции поколений, который Э.Эриксон связывал с отсутствием в западной цивилизации концепции жизненной целостности. Превратности пожилого населения современной Америки лишь частично могут быть отнесены к уникальному опыту старости; в большинстве своем они воспроизводят в более острой форме жизненные проблемы прочих возрастных групп, находящихся на более ранних этапах жизненного пути.

 

С. Ольман

ПРИЗРЕНИЕ СТАРОСТИ В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ

РОССИИ[6]

   В бывшем Английском клубе, ныне Музее революции на Тверской, среди прочих экспонатов не столь далекого прошлого можно видеть застиранный халат с бирочкой владельца на вороте из Дома-интерната для престарелых, такой же унылый и пугающий, как сама система призрения стариков в Советском Союзе.

   В отличие от единообразной системы госсоцобеспечения, забота о дряхлых и нетрудоспособных в дореволюционной России имела разнообразные формы и направления.

   Сложная и разветвленная система призрения, сочетавшая и государственную, и частную, и общественную благотворительность, в основе каждой из которых лежала христианская любовь к ближнему, формировалась в течение десяти веков, беря начало от Устава святого князя Владимира (996 год).

   В законодательных актах Киевской Руси при перечислении предметов, подлежащих церковному ведению, говорилось о «слепце, хромце, калеке, вдовице». Первые богадельни, больницы и скудельницы (т. е. места общего захоронения людей «без роду и племени») находились на попечении пастырей церкви и монахов. Сирые и убогие могли рассчитывать на жалость и заботу христиан и кормились вокруг храмов и монастырей. Так появились монастырские, церковные, кладбищенские нищие.

   Вплоть до середины XVII в. собственно «государственного» призрения не существовало, но князья древнерусские, кто по доброте души, кто исполняя христианские заповеди, старались облегчить жизнь своих людей. Так, святой Владимир, примеру которого следовали многие удельные князья, приказал на телегах развозить по улицам Киева хлеб, мясо, овощи, мед да квас для раздачи немощным и больным.

   При Иване Грозном впервые в русской истории осознается необходимость государственного призрения некоторых категорий населения, в том числе и стариков. В 1551 г. на Стоглавом церковном соборе, созванном в Москве, рекомендуется описать по городам всех прокаженных и престарелых и устроить богадельни мужские и женские; содержать эти богадельни за счет частных пожертвований. Но далее рекомендаций дело не пошло.

   В царствование Алексея Михайловича на арене благотворения появляется, наконец, человек, причем человек «государственный» (дворецкий и воспитатель царевича Алексея), способный действовать. Его стараниями и на его средства была устроена в Москве первая городская больница-богадельня, куда специальные люди собирали по улицам валяющихся пьяных и больных, где содержали их до вытрезвления и излечения, а престарелых и неизлечимо больных оставляли на содержание.

   Больница Федора Ртищева вмещала 15 больных, а богадельня была рассчитана на 30 стариков. Можно считать, что это было первое получастное-полугосударственное заведение, поскольку лекарства выделялись бесплатно из царской аптеки, а деньги на содержание убогих (кроме самого Ртищева) давала царица Марья Ильинична.

   Скорее всего, благотворительный подвиг Ртищева повлиял на законодательство. Сын Алексея Михайловича, царь Федор в 1682 г. издал Указ об устройстве в Москве двух богаделен для престарелых и увечных, «чтобы впредь по улицам бродяг не было». В этом документе впервые была сформулирована идея «разбора нищих»: действительно немощные определялись на казенное содержание, а ленивые попрошайки — на принудительные работы. (Идея эта реализовалась спустя 200 лет: в 1883 г. при Министерстве внутренних дел учредили Комитет для разбора и призрения нищих.) По некоторым данным, к концу XVII в. в Москве за счет царской казны содержалось восемь домов призрения на 410 человек.

   Преобразовательная деятельность Петра I коснулась и нашей темы, определив обязательные нормы призрения и помощи и требуя их исполнения. Новой системы призрения, как и новых органов, Петр Великий не создал, но выдвинул великие задачи, которые оказались по плечу только Екатерине Великой.

   Екатерина II Указом 1775 г. определила специальные органы — Приказы общественного призрения — для насаждения в каждой губернии богоугодных заведений и надзирания за их процветанием. Эти Приказы просуществовали около ста лет, а в девяти губерниях сохранились до десятых годов нашего века. Лишь в 1864 г. Приказы общественного призрения были заменены земскими учреждениями, а в 1867 г. города получили право самостоятельно принимать меры в области призрения.

Императорский Екатерининский Богадельный дом

   Этим же Указом в Москве учреждалась «особая» больница-богадельня — Императорский Екатерининский Богадельный дом, ставшая образцом для подражания при устройстве богаделен по всем губерниям Российской Империи. Именно поэтому следует подробнее рассказать о ней.

   Первоначально учреждение включало Больницу, Богадельню для престарелых и Работный дом, равный исправительной тюрьме XIX в., и было рассчитано на 100 человек.

   До 1782 г. благотворительные учреждения Москвы (в том числе и три составляющих Богадельного дома) находились в разных частях города. Приказ общественного призрения задумал приобрести землю и собрать их в одном месте.

   К этому времени в столице насчитывалось 82 богадельни при церквях и 41 в 12 полицейских частях. Располагались они частично в домах учредителей, частично в домах, купленных прихожанами некоторых московских приходов. Например, купец Андрей Скорняков выстроил сразу три богадельни в районе нынешней Тверской улицы, а богадельня при действующем сегодня храме «Всех скорбящих» на Ордынке была открыта полковницей Феклой Любимовой.

   В 1785 г. Приказу было даровано здание упраздненной парусной фабрики близ села Преображенское при Яузе. Сюда перевели мужскую и женскую богадельни, Работный дом и Инвалидный дом. Затем здесь же открыли Сиротский дом, Дом умалишенных, Дом Для неизлечимо больных и Смирительный дом. «Матросскими богадельнями» прозвали в народе это место.

   Так возник огромный благотворительный комплекс, в кото-Ром призревались единовременно на протяжении десятилетий примерно 1000 человек. Только дважды цифра эта резко изменилась. Во время войны 1812 г., когда французская армия заняла Москву, большинство призреваемых было эвакуировано. К счастью, французы не тронули горстку безумцев, оставшихся на территории богадельни, но нанесли значительный материальный ущерб, украв белья, обуви и посуды на сумму около 4000 рублей. Зато после отступления врага число обитателей Матросских богаделен возросло вдвое и превысило 2000 человек. Здесь в 1813 г. было открыто отделение для разоренных москвичей, нашедших в богадельне кров и пищу.

   Отделение это было закрыто лишь в 1818 г., когда большая часть «поселенцев» нашла своих родных и близких, приискала занятие и окончательно поправилась. Те, которые не смогли обрести физическое или душевное здоровье, остались на казенном попечении.

   По статистике 1836 г., в Богадельне содержалось: дворян — 100 мужчин и 100 женщин; разночинцев — 200 мужчин и 300 женщин; неизлечимо больных — 120 мужчин и 180 женщин. Штат сотрудников составлял примерно 100 человек, из которых половина были «услужники» или «услужницы», т.е. те, кто непосредственно помогал призреваемым.

Капитал богадельни

   В 1861 году Министерство внутренних дел, в ведение которого перешла Богадельня, содержало за свой счет лишь 171 кровать из 1000. Остальные содержались за счет частных лиц и капиталов с пожертвований.

   Благотворители были не только «из благородных»: так, две кровати содержались на средства солдаток Андреевой и Чибиривой.

   Часть капиталов жертвовалась на какое-то конкретное дело: например, купец Хлудов дал 2000 рублей на устройство читальни, крестьянин Борисов — 1000 рублей на строительство барака для занятий призреваемых мотанием бумаги и другой работой (желающие могли выполнять несложные заказы с окрестных фабрик за соответствующее вознаграждение).

О приеме лиц

С 1775 г. в богадельню принимались нищие и престарелые.

   В 1786 г. ряды призреваемых пополнили престарелые сподвижники Петра I, жившие при упраздненной парусной фабрике.

   Екатерина Великая, неоднократно посещавшая свое детище, повелела сделать портреты заслуженных состарившихся героев, подчеркивая, что потрудившийся на Родину в молодости вправе рассчитывать на призрение в старости.

 

   До 1836 г. (момент включения Инвалидного дома в общий штат Богадельни) отставные военные пользовались особыми льготами и располагались с особым комфортом.

   У них был собственный повар, стол их состоял из четырех и более блюд. Они пользовались белоснежными скатертями, фаянсовой посудой и серебряными ложками. На каждых двух инвалидов полагалась одна прислуга.

   С 1796 г. московское купечество содержало 15 кроватей для своих протеже.

   На протяжении всего времени в Богадельню доставлялись пойманные полицией «буйные и невоздержанные старики», невзирая на их положение и сословную принадлежность.

Условия содержания

   Судя по продолжительности жизни (сын губернского секретаря Парамонов провел здесь 52 г., а самыми старыми были две солдатки, одной из которых исполнилось 91 год, а другой — 100), условия содержания были вполне удовлетворительными.

   Посещение Богадельни Павлом I, Александром I и Николаем I в разные годы ее существования и то благоприятное впечатление, которое производило на гостей устройство и чистота, вкус выпекаемого здесь хлеба и кушаний, подтверждают наш вывод. <...>

 

 

М. Д. Александрова

ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ АСПЕКТОВ СТАРЕНИЯ[7]

 

О постановке и развитии исследований

 

   Термин «социальная геронтология» вошел в обиход советской науки значительно позднее, чем началась разработка социальных аспектов старения. По существу говоря, уже в работах И.И.Мечникова и А. А. Богомольца в связи с проблемой продления жизни человека ставились не только биологические и медицинские, но и сугубо социальные вопросы. А. А. Богомолец [1938] писал, например, о том, как люди должны вести себя по отношению друг к другу, чтобы дольше сохранить полноценную жизнь. Однако только в конце сороковых годов [прошлого] столетия социальные проблемы старения стали рассматриваться советскими учеными-ге-Ронтологами как самостоятельные. Инициатива выделения из области геронтологии социального аспекта принадлежит в нашей стране не социологам, как за рубежом, а гигиенистам и гериатрам. Среди гигиенистов в указанном направлении одним из первых начал вести работу 3. Г. Френкель[8]. Его книга «Удлинение жизни и деятельная старость» [1949] приобрела большую популярность и способствовала развитию специального направления в геронтологии.

   Основная мысль 3. Г. Френкеля, которую он развивал и в других работах, состоит в том, чтобы привлекать к производительному труду старых людей, не страдающих болезнями, препятствующими трудовой деятельности, с учетом физиологических возможностей стареющего организма и принимая во внимание то обстоятельство, что одним из самых главных условий поддержания ритма во всей жизни человека является его общее состояние, которое во многом определяется сознанием и направленностью твердой воли человека. Это, по мнению З.Г.Френкеля, достигается участием в коллективном общественно полезном труде. Он возглавил исследования, проводившиеся в ЛИЭТИНе[9] гериатрами М. И. Хвиливиц-кой и ее сотрудниками [1960], Н. С. Косинской [1964], П.А.Мак-кавейским, З.З.Шнитниковой [1964] и многими другими.

   В пятидесятых годах [XX века] появились исследования московских гигиенистов и гериатров, среди которых наиболее известны работы В.С.Лукьянова (1954) и других. Начались исследования и в национальных республиках.

   Существенным является то, что Московское общество испытателей природы выделило специальную геронтологическую секцию, а в сборниках, выпущенных этой секцией под названием «Проблема старения и долголетия» [1962, 1966], появился специальный раздел, посвященный социальным и социально-гигиеническим вопросам геронтологии. А. Н. Рубакин, выступая на заседании секции с докладом, назвал проблему долгожительства государственной проблемой.

   В Киевском институте геронтологии ведутся широким фронтом исследования по социальным проблемам старения. Коллектив института выпустил в свет сборник «Основы геронтологии» [1969]. Этот фундаментальный труд, кроме разделов по общей и медицинской геронтологии, содержит большой раздел, целиком посвященный социально-гигиеническим факторам в профилактике преждевременного старения. Названный раздел включает в себя ряд работ, направленных на постановку и решение социальных проблем старения.

   Н.Н.Сачук [1969], непосредственно продолжая линию, намеченную 3. Г. Френкелем, дает на основе анализа результатов переписи населения за 1959 г. демографическую и социальную характеристику старших возрастов нашей страны и указывает на причины, вызвавшие явление старения населения.

   Демонстрируя статистику долголетия в СССР, Н.Н.Сачук характеризует мероприятия по социальному и медицинскому обеспечению старших групп населения, направленные на поддержание их трудового ритма.

   Н. Н. Сачук и Е. И. Стеженская в совместном докладе на IX Международном конгрессе геронтологов [1972] продемонстрировали факты демографических сдвигов советского общества (на материалах переписи населения 1970 г.) и трудовой активности старших групп населения. Н. Н. Сачук активно вводит в отечественную научную терминологию понятие «социальная геронтология». Центральной проблемой этой науки у нас является долголетие и труд.

   Разработка социальных проблем геронтологии является, как мы уже говорили, заслугой гигиенистов и гериатров. Размежевание между социальной геронтологией и герогигиеной, которую в Киевском институте геронтологии представляет Е. И. Стеженская, пока довольно условно. «Профилактика преждевременного старения и обеспечение активного долголетия — это две формулировки одной и той же задачи геронтологии, которая разрабатывается недавно возникшей ветвью этой науки — герогигиеной» (Витте Н. К, Стеженская Е.И., 1969, с. 513). Поскольку активное долголетие определяется возможностью и потребностью людей участвовать в общественно полезном труде, занятость становится исходной проблемой герогигиены.

 

 

 

И. И. Лихницкая, Р. Ш. Бахтияров

 

АКАДЕМИК З.Е.ФРЕНКЕЛЬ И СТАНОВЛЕНИЕ ГЕРОНТОЛОГИИ В РОССИИ[10]

 

   Геронтология как наука возникла во второй половине XX века и к его концу сформировалась в систему теоретических и прикладных знаний, касающихся сущности и значения последнего этапа жизненного цикла любого из организмов, населяющих земной шар. Этот этап характеризуется прогрессирующим снижением (вплоть до критического) уровня его жизнедеятельности, становящейся не совместимой с возможностью приспособления организма (как целого) к требованиям среды его обитания. Последняя предполагает согласно И.П.Павлову [Павлов И.П., 1951], наряду с «общепринятой», взаимодействие организма со «специально социальной» средой его обитания, что, применительно к человеку, сделало возможным само изучение всех особенностей течения этого важнейшего общебиологического процесса.

   В декабре 1999 г. [исполнилось] 130 лет со дня рождения З.Г.Френкеля, одного из виднейших ученых, внесшего в становление геронтологии значительный вклад.

   Захар Григорьевич Френкель — видный общественный деятель России, член ЦК Конституционно-демократической партии, депутат Первой (1906) Государственной Думы (от крестьян Костромской губернии), гласный Центральной городской думы Петрограда (1917), академик АМН СССР (1945), гигиенист и демограф своей долгой (1869—1970), очень содержательной, интересной жизнью на протяжении 75 лет был связан с городом на Неве. Трижды (Вологда, Кострома, Ярославль) он подвергался административным высылкам, не прерывая своей профессиональной, врачебной деятельности. Молодой врач З.Г.Френкель был одним из последних, наиболее ярких представителей земской медицины России: активнейший участник Международной гигиенической выставки (Дрезден, 1911), Всероссийской гигиенической выставки (Петербург, 1913), главный редактор журнала «Земское дело» (1912—1914), один из авторов серьезнейшего исследования-доклада «Реорганизация врачебно-санитарного дела в Петрограде» (1916). Его гражданским позициям и профессиональным интересам оказались небезразличны судьбы людей, связанных с ним по работе во время и после событий 1917 г. [Френкель З.Г., 1927, 1934]. <...>

   Земский врач, выпускник Дерптского университета (1896) 3. Г. Френкель — наследник и продолжатель разработки идей геронтологии двух крупнейших русских ученых начала двадцатого столетия: создателя Периодической системы элементов Дмитрия Ивановича Менделеева (1834—1907) и основоположника одной из первых теоретических концепций, касающихся проблемы старения, долголетия и смерти, Ильи Ильича Мечникова (1845 — 1916). Труды этих двух ученых дали толчок к созданию фундаментального теоретического произведения 3. Г. Френкеля «Удлинение жизни и деятельная старость» [1945, 1949], позволившего сформулировать не только теоретические основы, но и прикладные аспекты геронтологии применительно к человеку как биосоциальному объекту изучения закономерностей, определяющих его положение в человеческом обществе.

   В 1905 г. Д. И. Менделеев впервые опубликовал свои важнейшие для развития геронтологии как науки «Заветные мысли» [Менделеев Д. И., 1995], где одной из них назвал мысль о том, что на его взгляд «еще никто не, принимался за вопрос о нормальном законе распределения числа жителей [Земли. — И.Л., Р. Б.] по возрастам».

   Одновременно были опубликованы ставшие знаменитыми кни-гИ И-И.Мечникова «Этюды о природе человека» и «Этюды оптимизма» [1917, 1988], уже целиком посвященные индивидуальному старению, долголетию и смерти у человека и животных. В этих работах И. И. Мечников впервые заговорил о том, что «...старость, являющаяся скорее ненужной обузой для общества, [вскоре. — И.Л, Р- Б.] сделается... полезным обществу периодом. Старики смогут применять свою большую опытность к наиболее сложным и тонким задачам общественной жизни» [Мечников И. И., 1988, с. 240]. Убеждения И. И. Мечникова основывались при этом на его стремлении рассматривать явления живой природы и проблемы, связанные с особенностями последнего этапа жизненного цикла, более всего у человека, со строго соблюдаемых эволюционных позиций, в высшей степени учитывающих социально-биологическую сущность человека.

   Одной из наиболее значительных заслуг 3. Г. Френкеля следует считать то, что в его основополагающем труде «Удлинение жизни и деятельная старость» переплелись две стороны проблемы, связанной со стареющими членами общества:

   - особенности изменения популяции пожилых как носителей опыта предшествующих поколений и как компонента «специально социальной» среды обитания, определяющие характер их потребностей;

   - особенности индивидуальных изменений организма человека на последнем этапе его онтогенетического развития, характеризуемые отрицательной динамикой его функциональных возможностей.

   З.Г.Френкель рассматривал эти проблемы, опираясь на важнейшее положение, едва намеченное в трудах его предшественников, [исходя] из понятия опыта как основы адаптации живых организмов к предъявляемым к ним требованиям, делающего возможным самосохранение их жизнедеятельности и участие в прогрессе общества, к которому они принадлежат.

   Д.И.Менделеев говорил, «...что с увеличением процента бодрых стариков, человечество должно будет улучшаться потому, что такие старики, умудренные опытом жизни, благотворно будут влиять на молодежь, каким бы самомнением она не заразилась» [Менделеев Д. К, 1995, с. 52].

   И.И.Мечников также неоднократно возвращался к понятию опыта у пожилых, не углубляясь, однако, в анализ понятия «опыта» применительно к человеку как явлению природы.

   3. Г. Френкель на первых же страницах своей книги о «деятель-Ной старости» [1949] уделил понятию «опыт» исключительное внимание. Именно ему принадлежит наиболее современная детализация этого понятия. Он говорил не только «об опыте вообще», но и об опыте пожилых как профессиональном (и оговаривал при этом опыт представителей различных видов трудовой деятельности, подчеркивая динамику ее развития в зависимости от уровня образования) и социальном (разумея опыт взаимоотношений между различными работающими возрастными популяциями, трудоспособным и неработающим населением). Однако наиболее существенным в концепции 3. Г. Френкеля являлось само положение о значении человеческого опыта, во всяком случае профессионального, как источника богатства общества в целом [Алексеева Л. П., Мерабишвили В.М., 1971; Бахтияров Р.Ш., 1996].

   Таким образом, 3. Г. Френкель в середине XX в. пришел к выводу, что профессиональный и социальный опыт, которым располагает старшее поколение, является одним из факторов (наряду с другими источниками общественного богатства), определяющим «экономическую состоятельность» общества, к которому они принадлежат. И он должен присутствовать в оценке истинного значения пожилых в его составе наравне с учетом необходимости расходов на социальную поддержку той части популяции пожилых, чьи функциональные возможности оказываются неспособными сбалансировать уровень требований, предъявляемых к ним трудом, если эти требования не соответствуют их возможностям.

   Концепция, сформулированная 3. Г. Френкелем и названная им «удлинение жизни и деятельная старость», сложилась на последнем отрезке его индивидуальной жизни. Сегодня она может быть оценена с позиций того факта, что к моменту ее создания численность лиц пожилого возраста в структуре общества была ничтожной. Сообразуясь с этим, автор мог лишь прогнозировать реальность многих положений, высказанных им в этот исторический период. Однако анализ исторического процесса на протяжении последних тридцати лет демонстрирует не только правомерность высказанных З.Г.Френкелем мыслей, но, главное, показывает, что эти мысли способны послужить основой социальной политики в отношении пожилых. О справедливости этого положения свидетельствует опыт современного общества, включающего в себя все большую долю представителей старших возрастных групп, когда различные возрастные группы населения... стремятся к равновеликости (что принято именовать «старением населения» со всеми вытекающими отсюда последствиями). <...>

   С момента опубликования основополагающего труда 3. Г. Френкеля «Удлинение жизни и деятельная старость» прошло уже полстолетия. Тем не менее основные черты его концепций, сформулированные ученым основные теоретические положения геронтологии как науки о популяции пожилых в составе человеческого общества не утеряли своей актуальности. Одновременно (и этому в высшей степени способствовало реально происходящее старение населения земного шара) на основе теоретических положений З.Г.Френкеля стали возникать прикладные задачи, прежде всего в совершенствовании социальной политики государства по отношению к этой, становящейся все более многочисленной груп-пе населения.

   В настоящее время среди различных задач, стоящих перед обществом на современном этапе, наиболее актуальными представляются следующие:

   - развитие специализированной медицинской помощи представителям старших возрастных групп населения;

   - создание предпосылок для организации этим группам адекватных (их функциональным возможностям) условий и образа жизни;

   - оптимизация социального статуса пожилых в составе общества.

   Очевидность выполнения первой из этих задач не требует доказательств: остается незыблемым представление о том, что приближение к последнему этапу жизни, видовая продолжительность которой у человека равняется 95 ±2 года [Гаврилов Л. А., Гаврилова И. С, 1991], сопровождается несомненным снижением уровня возможностей всех его функциональных систем и вследствие этого высокой заболеваемостью. Заболевания, которыми страдают пожилые жители Земли, нередко являются отголосками тех болезней, которыми они страдали еще в более молодых возрастах. Порой они возникали впервые, причудливо сочетаясь с хронической патологией более ранних лет. Необходимостью изучения, профилактики, диагностики и лечения таких сложных ситуаций обусловлена дальнейшая дифференциация традиционной медицины на протяжении второй половины двадцатого столетия, выделение разделов, посвященных особенностям течения заболеваний у пожилых людей.

   3. Г. Френкель в той же своей книге об удлинении жизни [1949] настаивал на том, чтобы такие разделы объединились и получили самостоятельный статус особой медицинской дисциплины, заслуживающей по аналогии с педиатрией наименование геронтнат-Рии (гериатрии). Ученый считал целесообразной организацию соответствующих учреждений для оказания медицинской помощи Пожилым. Реализация этого его пожелания сильно задержалась в Нашей стране и только сейчас в нескольких крупных городах делается попытка ликвидировать это отставание... организации гериатрической помощи, [что] требует существенной коррекции в связи с недостаточной разработанностью вопросов физиологии Человека, которая только в последние годы стала являться предметом пристального изучения. Только на основе данных о возрастах нормативах возможна точная оценка состояния вегетативных 11 соматических функций у больных старшего возраста. [Другим] обстоятельством, как об этом тоже неоднократно упоминал З.Г.Френкель в своем, ставшем классическим, труде об удлинении жизни, является социально-биологическая природа самого человека, требующая нового подхода ко всем проблемам его патологии на завершающем этапе его жизненного цикла. При этом всякая патология в любом возрасте требует пристального внимания к этому аспекту «социальной поддержки» пожилых, но ни в какой области роль социального подхода не носит столь ответственного характера как у представителей этой популяции.

   Организация предпосылок для ведения адекватного функциональным возможностям представителей старших возрастных групп населения образа жизни является не менее ответственной задачей общества: последний период онтогенеза связан с большой вероятностью потерь личных контактов между людьми и неразрывно связан с угрозой возникновения их одиночества. Все, что касается их образа жизни, его адекватности функциональным возможностям представителей старшего поколения, в настоящее время широко обсуждается специалистами, разрабатывающими все разделы и направления этой исключительно важной проблемы.

   Для того, чтобы общество оказалось мобилизованным на решение обеих перечисленных проблем, несомненно, наибольшее значение имеет решение третьей проблемы, стоящей сегодня перед специалистами, посвятившими себя решению проблем геронтологии: проблемы оптимизации их социального статуса. Проблема эта имеет, как об этом нас предупреждал академик 3. Г. Френкель, свои особенности. Именно от ее решения зависит в будущем «качество жизни» старших поколений в первую очередь нашей страны — поколений, преодолевших все тяжелые потрясения XX в. В результате понесенных жертв многие из представителей нашего пожилого населения оказались больными, немощными и одинокими. В то же время наш беспокойный век, отмеченный техническими завоеваниями, породил у более молодых поколений то самомнение, о котором говорил Д. И. Менделеев еще в начале века и которое, по его убеждению, должно быть преодолено и возвращено на традиционное для России уважение к опыту старших поколений, что в высшей степени отличало ранее нашу страну.

   Учитывая все это в своей долгой и плодотворной жизни, 3. Г. Френкель не ограничился написанием своей основополагающей книги об удлинении жизни. Неутомимый организатор и новатор академик З.Г.Френкель в 1957 г. создал в Ленинграде первое в России городское научное медицинское общество, объединившее для разработки проблем новой науки — геронтологии — немногочисленных тогда специалистов нашей страны. Мы сочли целесообразным в таблице привести периодизацию развития геронтологии в нашей стране. Первые три периода непосредственно связаны с профессиональной деятельностью З.Г.Френкеля.

 

Общая характеристика периодов развития геронтологии (на примере ее медико-социальных аспектов)

 

 

№ п/п

1

Период развития

Проводимые мероприятия (ожидаемый результат)

Период

предпосылок

(1880-1927)

Получение и обработка статистических данных о состоянии здоровья, об уровне заболеваемости населения с учетом возраста. Накопление знаний и опыта в области диагностики, лечения и профилактики возрастной патологии

2

Период возникно­вения (1927-1957)

Обоснование необходимости изучения процессов старения населения и создания соответствующих условий в жизни общества

3

Период формиро­вания (1957-1977)

Принятие управленческого решения о соз­дании сети региональных научных обществ геронтологии и гериатрии; НИИ геронто­логии АМН СССР; научных Советов АМН СССР и АН СССР; сети гериатрических организационно-методических кабинетов (цели, задачи, структура, порядок взаимодействия, объем оказания помощи, способы контроля)

4

Период развития и совершенствования (1977-1991)

Принятие решения о создании медико-социальной службы для пожилых. Созда­ние в Ленинграде, Днепропетровске и др. регионах центров, кабинетов. Открытие кафедры гериатрии в Ленинградском ГИДУВе (МАПО Минздрава). Проведение III, IV и V Всесоюзных съездов; научные публикации; выпуск первого всесоюзного (впоследствии украинского) журнала «Проблемы старения и долголетия»

5

Переходный период (1991+)

Дезинтеграция всесоюзных структур. Обобщение отечественного, российского опыта. Проведение всероссийской учреди­тельной конференции геронтологов и гериатров. Создание Геронтологического общества РАН, ассоциации «Геронто­логия и гериатрия». Первые шаги пред­дипломной подготовки специалистов

 

    Все сказанное не дает, однако, оснований для утверждения, что предпринятое 3. Г. Френкелем и продолженное его последователями и учениками дело оптимизации социального статуса пожилых в России разрешило все стоящие перед обществом проблемы в этом направлении. Прежде всего речь идет о противоречии между накоплением историко-культурного, социального и профессионального опыта пожилого человека и возможностями его реализации на протяжении индивидуальной его жизни. Вопрос, поднятый З.Г.Френкелем с такой остротой и жесткостью, с какой он говорил об этом при жизни и оставил нам в своей книге, остается открытым для дальнейших поисков и свершений не только для геронтологов нашей страны, но и других стран, как бы ни были велики их достижения на поприще забот о людях, находящихся на завершающем этапе их жизненного цикла.

 

 

 

 

ФИЛОСОФИЯ СТАРОСТИ И СТАРЕНИЯ

Т. В. Карсаевская

[СТАРОСТЬ: СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЙ АСПЕКТ][11]

 

   Демографическая ситуация последних десятилетий характеризуется значительным увеличением доли пожилых людей в структуре населения экономически развитых стран. Если в прошлые века до пожилого возраста доживали немногие, то на данном этапе истории человечества большинство людей может дожить до старости.

   Увеличение численности и тем самым удельного веса старых людей в возрастной структуре населения индустриально развитых стран получило название «демографического старения», или «старения населения». К демографически старым относятся те страны, в которых доля населения старше 60 лет превышает 12% по шкале демографической старости отечественных демографов, а по шкале ООН, в которой за исходный пункт принимается численность лиц старше 65 лет, — 7 % и более.

   Демографическое старение как глобальная тенденция развития современной цивилизации привлекает внимание к положению пожилых в современном мире. Эта демографическая ситуация обусловливает не только формирование новых потребностей и способностей пожилых людей, но и отказ от изживших себя представлений о старости только как об инволюции. Единство и противоречие социального и биологического на завершающем этапе жизни приводят к кризисам, но вместе с тем и к приобретениям людей пожилого возраста. Проблема ценности старости, идеала старости и идеалов пожилых становится существенным элементом психологического климата общества, создающего психологический комфорт или дискомфорт пожилых.

   В обществе к старым людям относятся двояко: негативно и позитивно. Первое имеет место при сравнении старости с живой Могилой (М.Лютер), второе — при оценке старости как желанного возраста, периода опыта и мудрости. Негативные установки по отношению к старым людям, возникшие на ранних этапах прогресса общества в условиях скудости существования и сохраняющиеся в известной мере в западном сознании, оказывают существенное влияние на мотивы поведения, самочувствие и даже состояние здоровья пожилых людей, считающих себя лишними в обществе. Этим вызвана необходимость критики гетерофобных установок. С общечеловеческой, гуманистической позиции большое значение приобретают признание общественной ценности старых людей как носителей традиций и культурного наследия наций, пропаганда современных научных знаний о психологической наполненности и красоте поздних лет жизни, о путях достижения «благополучного» старения.

   Противоположные точки зрения на образ старого человека представляют собой социокультурный феномен, имеющий корни в реальных противоречиях общества. Геронтофобные установки по отношению к старости и старым людям нуждаются в критике, так как на уровне обыденного сознания их влияние еще нередко сохраняется. Повышение в общественном мнении «ценности» юности в западной культуре привело и к эволюции представлений о старости: как пишет Ф.Ариес, старик «исчез». Слово «старость» выпало из разговорного языка, ибо понятие «старик» стало резать слух, приобрело презрительный или покровительственный смысловой оттенок и сменилось подвижным «очень хорошо сохранившиеся дамы и господа» [Ариес Ф., 1977].

   Обращение к интегральной концепции жизненного цикла человека позволяет осмыслить старость как противоречивый процесс, в котором наряду с инволюционными, деструктивными изменениями действуют «противостарческие» адаптационные механизмы. Именно с ними наука связывает стратегию продления жизни. Значительные резервы гармонизации этого процесса содержатся в духовной составляющей. Формирование позитивного образа старого человека средствами науки и искусства — существенная предпосылка укрепления милосердных отношений между людьми и стабилизации жизни общества в условиях кризиса. Важным условием выживания граждан в российском обществе становится преодоление деформаций в общественном сознании, связанных со статусом различных поколений, спецификой отношений между ними.

   На данном этапе почти не разработана проблема ценностей разных возрастных групп общества и влияния этих ценностей на жизнедеятельность этих групп. Отсутствует интеркультурный идеал детства, старости и отношений между поколениями. Высокий статус пожилых в традиционных цивилизациях ведет к их большей социальной защищенности, чем в западной, ориентирует на более гармоничное взаимодействие всех поколений.

 

   Исследование отношений между поколениями, проведенное М.Коллером в рамках социальной геронтологии, обнаружило в качестве теоретически возможных семь способов взаимодействия между поколениями. Шесть из них характеризуются тем, что благополучие одного поколения зиждется на ущемлении интересов других. Вариант, предполагающий сотрудничество и взаимное уважение между ними, представляется Коллеру совершенно утопическим. Симптомом западной культуры стали такие типы противоречий между поколениями, как «возрастизм» (Б.Ньюгартен), контркультура пожилых, «серые пантеры». Западная модель отношений между поколениями содержит в себе значительный деструктивный компонент, в связи с чем она была подвергнута критике на Всемирной Ассамблее ООН по старению (Вена, 1982). Модель межпоколенных отношений в традиционных цивилизациях сохраняет высокий статус пожилых и находит адекватное место каждому поколению, в результате чего содержит в себе значительный запас устойчивости. Учет различных ценностных ориентации в европейской, евразийской и восточной ментальностях среди детей, молодежи и пожилых людей может служить некоторым стимулом к размышлениям о себе и о том, что такое человеческий возраст.

 

 

Н. Ф. Шахматов

 

    СТАРЕНИЕ - ВРЕМЯ ЛИЧНОГО ПОЗНАНИЯ ВЕЧНЫХ ВОПРОСОВ И ИСТИННЫХ ЦЕННОСТЕЙ[12]

 

   Частота, с которой встречаются болезненные нарушения психики в старости, зачастую тяжелый их характер, трудность содержания таких больных в обществе, жалкий и неприглядный внешний облик психически больного старика привели к широкому распространению негативного психосоциального стереотипа старого человека. Этому способствует и то, что старение практически всегда сопровождается физической немощностью и болезненностью. По существу, старость болезненна всегда. Однако и при плохом здоровье, скромном материальном достатке, относительном одиночестве пожилой человек может находиться в согласии со своим возрастом, оказаться в состоянии выделить положительные СТОРОНЫ своего нового старческого бытия, испытывать высокие радости. Обычно при этом можно наблюдать пересмотр прошлых жизненных установок и взглядов, что сопровождается выработкой новой, созерцательной, спокойной и самодостаточной жизненной позиции, удовлетворенностью настоящим, самоудовлетворенностью.

 

    Соображения, которые высказаны в этой статье, опираются на многолетний опыт исследования пожилых лиц, в первую очередь — пожилых с различного рода психическими отклонениями, но также и людей со здоровой психикой. Исследовались пожилые, находящиеся на лечении в психиатрических больницах, домах-интернатах для престарелых общего типа, а также старики, проживающие в сельских районах и в условиях большого города. Из общего числа пожилых, не обнаруживающих признаков психических отклонений, можно выделить группу лиц, спокойно относящихся к тем изменениям, которые привнесло в их жизнь старение, положительно оценивающих свое старческое существование.

   Прежде чем перейти к характеристике этой группы, остановимся на том главном, что определяет отношение к старению со стороны самого пожилого человека и его окружения.

   Положение пожилого человека в обществе в основном определяется состоянием его здоровья, физической активностью. Приспособление к новому положению в старости, предполагаемые приемы адаптации и реабилитации, направленные на улучшение этого приспособления, связаны в первую очередь с физическими возможностями старика.

   Соматическое неблагополучие, недомогание, болезненные ощущения составляют содержание старческого существования. Осознание факта начала возрастных изменений определяется ограничением физических возможностей, а уже затем ощущением недомогания, недужными и болезненными переживаниями. Особое внимание к своему физическому состоянию типично для первых этапов старения. Они обычно характеризуются неприятными и тревожащими переживаниями. Стремление увидеть в естественных признаках старения какие-то конкретные соматические заболевания, переоценка значения медикаментозных средств — типичные симптомы первых этапов старения. Старость отражается в сознании пожилого человека как преимущественный физический недуг, и очень скоро проблемы, тревожащие пожилого человека, начинают приводить к тому, что его физическое состояние ухудшается.

   В дальнейшем, по мере старения, отношение к собственному физическому состоянию бывает разным. У пожилых, особенно в глубокой старости, можно наблюдать снижение уровня подобных переживаний, у них появляется терпимое или безразличное отношение к своим физическим недугам. Близка к этому и динамика отношения к собственной смерти. Исследуя пожилых старше 60 лет, не обнаруживающих признаков невротических и психических расстройств, мы отмечали у них отсутствие истинного интереса к вопросам, связанным с приближением смерти. Создавалось впечатление, что чем старше человек, тем менее актуален для него данный вопрос. На этих этапах отношение к продолжающим выявляться и утяжеляться физическим изменениям определяется утвердившейся к времени позднего возраста позицией, отражающей приятие или неприятие старческого бытия.

   Отношение к собственному старению — активный элемент психической жизни в позднем возрасте. По сути это тот принцип, по которому можно разграничить благоприятные и неблагоприятные формы психического старения. Хорошее здоровье, умеренный характер возрастных изменений, сохранение деятельного образа жизни, наличие семьи, материального достатка, так же как и прошлые заслуги, награды и звания, не являются залогом осознания старости как интересного, полноценного периода жизни. И при наличии всего перечисленного человек в старости может считать себя ущербным, обделенным, больным, убогим и несчастным. Приятие собственного старения есть результат активной творческой работы по переосмыслению жизненных установок и позиций, переоценке жизненных ценностей.

   Представление о жизни в старости как жизни полноценной в значительной степени определяется установившимся к этому времени характером деятельности старого человека. В возрасте деятельной «молодой» (60 — 70 лет) старости человек приходит к мысли, что к той форме деятельности, которой он занимался до этого, существенного уже ничего добавиться не может. Привычным делом можно заниматься и дальше, доставляя удовольствие себе и другим, но, по выражению Моэма, «дом уже построен». Именно этот возраст и есть то время, когда утверждается мысль завершить жизненную программу каким-то обобщением, подведением итогов. Если повседневная деятельность в какой-то степени отвечает этой задаче, налицо и удовлетворение своей старческой жизнью. Положительная оценка предусматривает установление приемлемых рамок и объема повседневной новой деятельности, а удовлетворение жизнью связано с положительным отношением к собственному старению как времени, когда возможно, в силу внутренних потребностей, переосмыслить свою прошлую жизнь с учетом того, что нового в ней, по старым меркам, уже ничего не будет. Новое открывается именно за счет переосмысления, и это, несомненно, несет в себе положительный эмоциональный заряд.

   В основе стремления к занятости в старости лежит врожденная человеческая потребность целенаправленной деятельности. Однако старость — это время, когда занятость выбирается не в силу внешних потребностей, определяемых коллективным образом жизни, а сугубо личными интересами и стремлениями, важным из которых оказывается стремление привести все в какой-то логически-смысловой порядок, найти ответ на вопросы, которые ранее отодвигались самим характером повседневности. Подобное стремление может принимать в старости различные формы. «В моих глазах приобретает ценность тот час, который сам же я наполнил содержанием, который именно я сделал ценным» (Д. Ййешь). Стремлением к деятельности объясняется проявляющееся в старости повышенное чувство порядка, стремление к чистоте, пунктуальное выполнение установленных для себя правил. Выполнение нового режима, новых жизненных правил и установок определяет и характер занятости, укрепляет чувство самоудовлетворения — одной из самых важных сторон психической жизни в старости. Стремление к деятельности и сама деятельность — это то, что наполняет смыслом жизнь в старости.

   Однако обратимся к ключевому положению Сомерсета Моэма — он пишет: «Спросите меня, в чем смысл или польза такого подведения итогов, и я должен буду ответить, что ни пользы, ни смысла в этом нет. Это то, что противопоставляется бессмысленности жизни, то, что делается для развлечения и чтобы удовлетворить то, что ощущалось как органическая потребность».

   Органическая потребность решить вопрос о смысле своей жизни и формах собственной деятельности на стадии, когда она уже не приносит ничего нового в ощущениях, — естественная потребность пожилого человека. Он следует ей сознательно или бессознательно на основе личного опыта.

   Обратимся к исследуемой нами группе с благоприятными формами психического старения. Следующая возрастная группа — люди 70 — 80 лет («вторая жизнь»). Это время, когда становятся значимыми такие недуги старости, как ослабление и ограничение двигательной активности, снижение зрения и слуха, затрудняющие привычные формы деятельности. Однако доля лиц с положительным отношением к старению и здесь по существу не меняется, несмотря на более значимый для этой группы фактор физической слабости, большую глубину физического упадка.

   Давая характеристику представителям этой группы, в первую очередь следует подчеркнуть их жизненную ориентацию только на настоящее. У этих пожилых людей не выявляется ретроспективной проекции на счастливое прошлое, нет планов деятельной жизни на будущее. Созерцательная, самодостаточная жизненная установка на настоящее — основное, что определяет весь строй их психической жизни. Окружающая жизнь, состояние собственного здоровья, физические немощи и недуги принимаются ими без желания что-либо изменить и от чего-то избавиться. Именно у этих лиц можно выявить стремление переосмыслить свой жизненный опыт, прошлую деятельность с позиции сегодняшнего дня и положения старого человека. В этом случае прошлые успехи в приобретении знаний, почетных должностей и званий теряют былую привлекательность и кажутся малозначащими. Крепость семейных и родственных отношений представляется иллюзорной, исчезает чувство устойчивости внутрисемейных связей.

 

   Материальные ценности, приобретенные в течение жизни, лишаются прежнего смысла. Общая оценка своей прошлой деятельности и прошлой системы ценностей приближается к известному тезису Екклесиаста: «...и оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их, и вот все суета и нет от них пользы под солнцем». Подобная коренная переоценка ценностей, определяющих смысл и цель прошлой жизни, находит практическое выражение в утверждающемся в старости спокойном, созерцательном и самодостаточном образе жизни. К этому времени обнаруживаются и новые интересы. Среди них первое место занимают обращение к природе, стремление довольствоваться малым. Укрепляются различного рода морально-нравственные ценности. Нередко это впервые появляющееся стремление оказаться полезным физически слабым и больным людям, брошенным животным. Довольно часто пожилые люди открывают для себя новые интересы, имеющие отношение к общим проблемам естествознания, философии, религии, искусства. Подобный феномен известен давно и объясняется по-разному. В данном случае сами пожилые люди отмечают, что именно старость дает им возможность творчески переосмыслить прошлый жизненный опыт. Описанная здесь картина появляющегося в старости нового отношения к себе, окружающему в известной степени «идеальна». Зачастую выражены лишь отдельные ее стороны. Однако постоянной оказывается общая тенденция направления изменений в указанную сторону. Выявляющаяся в старости новая жизненная установка, отвергающая прошлые жизненные ценности, требует исключения предположения о психотической природе подобного явления. Однако разбор каждого из перечисленных выше положений даст возможность отказаться от предположения о психотической, и в частности аффективной, основе подобного состояния. Весь строй сегодняшних переживаний пожилых выгодно высвечивает настоящий период жизни. У них нет депрессивной проекции на прошлое, ретроспективного разматывания собственных переживаний с идеями самообвинения. Нет также попыток найти виновного в «неправильной» с сегодняшней позиции жизни в прошлом. Если при депрессии характер переживаний не выходит за пределы круга повторяющихся и застывших представлений, то [здесь] имеет место активная мыслительная работа, направленная в сторону решения вопросов «познания смысла собственного существования», «познания самого себя», т.е. тех вопросов, которые составляют содержание высших форм психической и нравственной жизни.

   Появившийся впервые в старости созерцательный взгляд на самого себя, на окружающее отражает активную позицию, поскольку он определяет характер, форму деятельности и поведения. Созидаемая в старости новая жизненная философия служит для пожилого человека продолжением и завершением его собственного жизненного опыта. Ее значение и ценность с общечеловеческих позиций не может быть преуменьшена, они выходят за пределы индивидуального опыта и носят характер широкого философского обобщения. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что представление о наилучшем способе жизни как жизни созерцательной, спокойной и самодостаточной составляет основу многих философских и религиозных систем — как восточных, так и западных. Коснемся кратко некоторых сторон этой проблемы, имеющих, на наш взгляд, отношение к сегодняшней теме.

   Идея о бренности существующего, относительном характере ценностей, определяющих жизненные устремления, иллюзорности существующих представлений составляет содержание большинства философий и религий. Эта идея существует или в чистом виде, или в сочетании с идеями о божественном начале. В чистом виде эта идея развивалась уже у античных философов. Демокритовское «проживи незаметно», призыв к спокойной, уравновешенной жизни проходит красной нитью через положения стоиков, эпикурейцев, скептиков. Установка «проживи незаметно» составляет содержание восточной традиции, находит активное выражение в самоизоляции, аскетизме, монашестве. Подобная установка отражает философское содержание таких восточных религий, как буддизм, индуизм, синтоизм, даоизм. Действительно, буддизм, индуизм призывают отказаться от гордости, лишиться всех желаний, покончить со всеми иллюзиями. Синтоизм, обожествляя природу, находит в ней все, что составляет смысл и содержание человеческого бытия. Даоизм исповедует созерцательность и пассивность, когда лучше ничего не делать, ничего не производить. Окружающие события и вещи изменяются сами по себе, и человеку остается только их наблюдать.

   Не вызывает сомнений, что подобная философская установка, факт коллективного самосознания есть форма отражения существующего мира и составляет продукт высших форм мыслительной и нравственной работы. Но именно такая жизненная установка появляется у некоторых старых людей.

   Предпринятое краткое изложение философских положений о созерцательной и самодостаточной жизненной позиции пожилых имело несколько целей. Во-первых, показать, что новая жизненная установка, появляющаяся в старости, в период снижения физической силы, физических возможностей, постоянного ощущения физического недомогания в преддверии завершения жизни, сродни взглядам, отражающим основные вопросы о смысле человеческого существования, познании самого себя. Это уже само по себе исключает предположение о том, что коренное изменение жизненных позиций в старости, «вторая жизнь» имеет психопатологическую, в частности аффективную, основу.

 

   Во-вторых, задачей... было показать, что формирование в старости подобной системы взглядов, которую можно свести к формуле «жить пока живется», происходит, по-видимому, только за счет особого возрастного биологического фона, который находит выражение в ограниченности физических возможностей, снижении физической силы, постоянном ощущении физического недомогания. Такой поворот психической жизни в старости оказывается для человека счастливой формой психического старения, обеспечивающей «согласие» со старческими изменениями физического и психического состояния, удовлетворенность сегодняшней жизнью, полное приятие окружающего.

   Хотелось бы отметить, что агитация или принудительное внедрение созерцательного образа жизни, будь они обращены к молодым, людям среднего возраста или пожилым, едва ли могут найти полное понимание. Насильственное насаждение отказа от активной деятельности входит в противоречие в данном случае с физиологией. При этом следует ждать различного рода осложнений, лицемерия или прямых трагедий. Пожилой человек более, чем люди других возрастных групп, физически готов к восприятию такого образа жизни. В этом можно увидеть то сомато-психи-ческое единство, которое оказывается основным условием достижения самоудовлетворения. В указанных случаях психического старения изменения физического статуса составляют единство с созерцательной непротивленческой жизненной установкой, и это создает гармонию физического и психического, которая определяет описанное выше отношение к прошлому, настоящему и позволяет спокойно относиться к будущему.

 

В. П. Козырьков ПОЖИЛОЙ ЧЕЛОВЕК КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ТИП[13]

 

   Возрастная философия появилась тогда, когда возникли проблемы в определении возраста человека («игра» со своим возрастом, утаивание его от себя и других и др.), когда человек научился в определенной мере управлять своим возрастным сотоянием (за счет медицины, физической культуры, здорового образа жизни), расширять пространство своего жизненного пути, прибавляя к себе ряд этапов в начале жизни (отрочество, подростковость и др.) и в конце (пожилой возраст, старость, преклонный возраст, долгожитель). В целом — это та область проблем, которую М. Мид называет «миграция во времени». Пожилой возраст как особое состояние человека впервые теоретически описал Цицерон, определяя этот возраст как «общее бремя наше — старость, уже либо надвигающуюся на нас, либо, во всяком случае, приближающуюся к нам» [Цицерон, 1975, с. 7]. Следовательно, согласно утверждению римского философа, пожилой человек — это человек, который начинает чувствовать приближение старости, пристально наблюдая за изменениями, которые происходят с другими людьми, и сравнивает их с собственными. Пожилой человек постоянно чувствует возрастной дискомфорт, некоторую ущербность своего возраста. Он начинает сопротивляться своему новому состоянию, ищет средства борьбы с надвигающейся старостью или сдается на милость победителя. Римский философ, которому во время написания своего сочинения было 62 года, в качестве борьбы с приближающейся старостью избрал мужество. Но в это же время другой философ, Сенека, развивает идею о самоубийстве как о мужественном завершении пожилого возраста, предотвращении безобразной и беспомощной старости (своего рода геронтоэвтаназия, или геронтоицид). И тот, и другой варианты опираются на идею о возможности активного отношения к возрасту. <...>

   Пожилой человек — это не столько возрастная, сколько социокультурная категория. Возрастной подход к выделению форм культуры имеет под собой определенную логику, но вряд ли, например, можно говорить о культуре пожилых людей. Существует одна культура, но в ее различных формах и состояниях. Пожилые люди являются носителями доминирующей формы культуры, поэтому они более всего страдают при резкой перемене системы ценностей. Их жизненный опыт становится не только невостребованным, морально устаревшим, но и вызывает негативное отношение у молодых людей. Однако пожилой, поясняет толковый словарь С. И. Ожегова, — значит, «начинающий стареть». Следовательно, это еще не старость, но уже и не стабильная зрелость, а флукта-ционное возрастное состояние. В этом состоянии происходят сложные, нелинейные процессы, выражающие не только переход человека к завершающему этапу зрелости, но и специфические внутренние процессы, которые позволяют говорить о пожилом человеке как о социокультурном типе. Стареть начинает не тело человека, а его дух, приобретающий в одночасье такую жесткую структуру, что не может «вписаться» в повседневную жизнь человека и отторгается формирующимся новым обыденным миром.

   В традиционном обществе пожилой возраст — это возраст «мужа», «большого мужчины», в котором человек приобретал достойное общественное положение, нравственный авторитет, необходимый жизненный и профессиональный опыт для передачи его молодому поколению. В частности, без своей семьи, собственного дома и хозяйства русский человек мог оставаться отроком и в 50 лет.

 

   В средние века пожилой человек — это апостольский возраст, возраст святых и великомучеников. В социальном отношении — это возраст бояр, хранителей традиций, династических прав, корпоративных и сословных привилегий, поэтому и возникает геронтократия. В эпоху Возрождения — возраст «портретного человека». Возникают идеи (Фурье, Штирнер, Шпенглер и др.) о возрастах в истории. Но для основной массы народа данная проблема решалась традиционно. Пожилой возраст — это начало утомления жизнью.

   В понятии пожилого человека скрыт внутренний конфликт. С одной стороны, это тот, кто уже достаточно пожил в этом мире, испытал все положенные для человека радости, обрел ожидаемые жизненные блага и начинает задумываться о достойном уходе в мир иной. С другой стороны, пожилой человек достигает вершины в своем жизненном пути, приобретая все необходимое для больших свершений, которые невозможны в более раннем возрасте. Отсюда две противоположные позиции в отношении к пожилому возрасту: финалистская и акмеистская. Иначе говоря, пожилой возраст можно рассматривать как начальный этап старости или как высшую стадию зрелости. Такой напряженный внутренний конфликт пожилого возраста делает жизнь человека трагичной, трансформируя в определенном направлении его духовную структуру: осознание невозвратной утраты нужного для важного дела времени; крушение жизненных планов, корректировка которых и составление новых на данном этапе уже невозможны; тоска по несбывшемуся.

   Пожилой недоволен стремительной утратой состояния полноценной зрелости и стремится задержать приход старости, отсюда продление возраста выхода на пенсию, старики в джинсах, эйд-жизм (неприязнь к пожилому возрасту) и т.д.

   Каждое поколение начинает с нуля и опробует новый ряд развертывания жизненного пути. Каждое новое поколение находит сочетание базовых элементов культуры и формирует новую систему хронотопов, которая исчерпывает свои возможности, и человек их безжалостно отбрасывает для того, чтобы могли вырасти новые, но уже без помощи отживших свой век. Пожилой возраст, как и любой этап жизненного пути, связан с моментами рождения и смерти, с перерождением. Перерождение рассматриваемого возраста происходит в двух отношениях: 1) рождение и становление старости как этапа, завершающего жизнь человека, предвестника смерти; 2) рождение молодой семьи, внуков, которые своим появлением знаменуют становление нового жизненного ряда, несущего источник смерти предыдущему во времени, но разрывающему социокультурное пространство. Таким образом, современный пожилой человек характеризуется расколотостью хронотопа, разведением времени и пространства его жизненного пути.

 

    Проблемы пожилого человека появляются тогда, когда созданный человеком жизненный мир начинает рассыпаться. Причины могут быть всякие, но чаще всего под влиянием возраста. Отсюда делается неоправданный вывод, что быть пожилым человеком, значит находиться в определенном возрасте, а именно в том, когда начинается старение организма.

   Пожилой человек — это человек, сконструировавший и освоивший свой жизненный мир в соответствии с собственной индивидуальностью. Быть пожилым — значит прожить столько, сколько необходимо для обретения житейского опыта и осторожности в принятии важных для жизни решений. Еще Ф.Бэкон писал: «Ошибки молодых людей означают гибель всего дела; ошибки пожилых людей лишь означают, что можно было бы сделать больше или скорее» [Бэкон Ф., 1978, с. 446]. Пожилой возраст необходим для глубокого освоения своей профессии, создания своей взрослой семьи и для прохождения всех других жизненных испытаний, выпадающих на судьбу человека в данную историческую эпоху. М. Лермонтов погиб в возрасте 28 лет, но его произведения по своей духовной структуре во многом становятся близки и понятны только после 40 лет. А. Чехов умер в 44 года, но почитайте его повесть «Скучная история»: такое произведение мог написать только человек, который сам является пожилым. Л. Толстой последние 30 лет своей жизни страдал геронтофобией, приходил к мысли о самоубийстве, но за несколько лет до своей смерти создал повесть «Хаджи Мурат», которая поражает свежестью чувств, жизнерадостным восприятием мира и полным отсутствием какого-либо страха перед старостью и смертью: такое ощущение, что произведение написано писателем в молодые годы.

   Пожилой человек научился прочно держать свое время в руках и укоренился в окружающем пространстве: как говорят в народе, — «остепенился». Это человек, способный ценить время, отпущенное ему природой, ощутивший его вес и зависимость от собственных возможностей на своей родине, в кругу своей взрослой семьи: он отказывается от желания менять место жительства, семью, профессию, друзей.

   Пожилой человек — это возрастной брюзга, он часто самоуверенно решает, что нужно делать, так как якобы заранее знает о возможных результатах. Так вести себя может только пожилой человек, у которого уже нет времени для поиска истины и все, что он узнал в жизни, для него становится пределом познания. В пожилом возрасте появляется если не мудрость, то ощущение ее: всех хочется учить, всегда выглядеть умным и все испытавшим. Пожилой человек ничему не удивляется. Но есть и такие пожилые люди, которые начинают замечать, что сейчас молодые люди в своем возрасте знают о жизни нечто такое, что было неизвестно в свое время пожилому человеку и он никогда об этом уже не узнает, поскольку годы ушли безвозвратно. Пожилым человек ощуща-ех себя тогда, когда почувствует груз жизненного опыта и его качественное отличие от того опыта, который требуется в настоящее время. В этом смысле пожилой возраст всегда трагичен: если нет антагонизма в развитии опыта, то нет и пожилого возраста.

   Пожилой человек — это категория нравственная. Человек, достаточно поживший, становится более терпеливым к недостаткам других людей; делается расчетливым в планах и скромным в оценках своих достижений. Пожилым человек становится благодаря своему прошлому опыту.

   Пожилым человек становится тогда, когда воспитает взрослых детей, которые способны сами создать собственную семью. Пожилой — это человек, передавший жизненный опыт своим детям. Пожилой человек способен иметь учеников, поэтому любой учитель по своей профессии вынужден быть пожилым и уметь играть соответствующую роль.

   Пожилым человек становится тогда, когда приобретает уверенность в обретенном смысле жизни. В пожилом возрасте рождаются философы и наоборот: возникновение философской веры говорит о переходе к пожилому состоянию человека.

 

                                          В. Л. Калъкова СТАРОСТЬ: РЕФЕРАТИВНЫЙ ОБЗОР[14]

 

   Симона де Бовуар осуществила всестороннее исследование проблем старости в медицинском, биологическом, психологическом, социальном аспектах.

   Несмотря на привлеченный материал, автору не удалось дать однозначного определения старости. Напротив, она констатирует, что «старость принимает множество обличий, непохожих одно на другое», и «должна рассматриваться как совокупность ряда факторов, ведь это не только явление биологическое, но и момент культуры» [с. 19]. Геронтология как наука не способна разносторонне представить данную проблему: развиваясь по трем направлениям — биологическому, психологическому и социальному, она всегда сохраняла верность позитивистским принципам. «Речь шла не о причинах возникновения тех или иных феноменов, а о точной регистрации и подробном описании их проявлений» [с. 31]. В самом общем виде Бовуар выделяет два достаточно схожих понятия «старость» — «оно относится к определенной социальной категории, представляющей различную ценность в различных условиях, и оно же означает личную участь каждого человека» [с. 97].

   Старость — это в первую очередь биологический феномен, который сопровождается серьезными психологическими изменениями. Современные биомедицинские исследования доказали, что старение представляет собой биологический процесс, присущий живым существам, возникающий не в результате истощения энергетического потенциала организма, как считалось ранее, но как логический этап реализации программы его роста и развития. Перефразируя слова Рильке о смерти, можно утверждать: «Подобно косточке, изначально содержащейся в плоде, старость с рождения заложена в каждом человеке», определяя закономерный ход его жизни [с. 31]. По определению американского геронтолога Ласинга, старость — это необратимый процесс, в ходе которого происходят регрессивные изменения. Но понятие регресса — это оценочная категория, предполагающая достижение определенной цели. Однако в данном случае регрессивным изменениям однозначно подвержен только биологический организм, тогда как другая сторона человеческого существа — его нравственный, интеллектуальный потенциал, напротив, может совершенствоваться. Не случайно издавна отмечается вопиющее несоответствие духовной и физической эволюции человека. Монтескье с горечью воскликнул: «Несчастна судьба человека! Если дух достигает зрелости, тело начинает ослабевать» [с. 38]. Следовательно, невозможно оценить процесс старения — каждое общество создает собственную систему ценностей, и только в социальном контексте открывается истинный смысл понятия «регресс». Отношение к старшим в животном мире и в человеческом обществе во многом тождественны. Зоологи отмечают присущую большинству млекопитающих и даже птиц иерархическую структуру, во главе которой стоят старые опытные особи, подчиняющие молодых и передающие им свои «знания». По мере физического ослабления вожака он теряет авторитет, вытесняется более сильным противником, отторгается общностью и погибает в одиночестве. В социуме основную роль играет не физический фактор: «Стариком становится тот, кто не может зарабатывать деньги, и поэтому становится «лишним ртом» [с. 46]. Очевидно, что традиции и уровень культуры могут смягчить ситуацию, однако полностью устранить ее не удалось ни одному типу обществ в историческом развитии. Общество всегда стремится к жизни и воспроизводству, «опираясь на силу и творческий потенциал юности и отвергая немощь и бесплодие старости» [с. 47]. С тем чтобы подтвердить или опровергнуть этот тезис, Бовуар рассматривает вопрос об отношении к старикам в различных этнических группах, в различные исторические эпохи и в современном обществе.

   Многочисленные этнографические работы западноевропейских и американских ученых, повествующие о том, как поступали со  стариками первобытные якуты, эскимосы, японцы, народности эйню, австралийские туземцы, индейцы навахо, конголезские племена, позволяют сделать вывод, что условия жизни стариков прочно зависят от социального контекста. Физическое истощение организма неминуемо влечет за собой экономические последствия. Тогда важную роль способны сыграть имущественное положение индивида и его общественная значимость, а также система социальных ценностей. Ориентация на сиюминутные, сугубо материальные ценности ведут общность к закату, тогда как мистическая связь с предками, стремление к воспроизводству и духовному возрождению обуславливает ее развитие. <...>

   К факторам, детерминирующим условия жизни стариков и отношение общества, и в частности родственников к ним, этнологи относят социальную организацию, уровень экономического развития и фиксированность на определенной территории. В обществах с развитой культурой старики символизируют непрерывность их истории и стабильность социокультурных ценностей. Поддержка и уважение со стороны молодых могут рассматриваться и как превентивная мера, стремление последнего гарантировать себе аналогичное положение в будущем. <...>

   В примитивных обществах старик воспринимался как «иной» со всей двусмысленностью, которую содержит это понятие: «он одновременно и недочеловек, и сверхчеловек, и идол, и ненужная, изношенная вещь» [с. 94]. Многие традиции и обычаи примитивных обществ могут показаться жестокими и безнравственными, однако при их анализе необходимо основываться на культурных особенностях и ценностных системах данных обществ, а не экстраполировать на них современные оценочные категории, что присуще многим этнологическим исследованиям. Так, например, в ряде обществ практиковалось умерщвление вождей (как правило, добровольно ими принимаемое), проявлявших признаки старения, или просто стариков, с тем, чтобы избежать «истощения природы и институтов и обеспечить бесконечное ритуальное возрождение благословенного прошлого, служащего моделью построения настоящего» [с. 50]. Этнологи считают, что старики соглашаются на такую смерть под влиянием культурных традиций, собственного опыта умерщвления старших, в том числе родителей, Желания почувствовать себя в центре празднества, организуемого По этому поводу.

   Следует отметить значительное расхождение реальной практики в отношении к старикам и мифологических описаний их социальной роли. В эскимосских легендах старики представляются носителями магической власти, наделенными богоподобной способностью творения и исцеления. Но реальные условия существования — суровый климат, недостаток ресурсов, бедность, тираническая патриархальная семья — определили маргинальное положение стариков, игнорируемых, превращенных в рабов или обреченных на голодную смерть. В обществах, испытавших влияние западной культуры и переживающих переходный период от традиционных обычаев к христианской этике, признается декларативная власть стариков, формирующих политические советы. Но в условиях миграционного образа жизни и бесконечных войн реальную власть приобретают молодые, возглавляющие переселения и военные действия. В небогатых племенах (например, сибирские чукчи, населявшие внутренние районы) старики до самой смерти могут оставаться собственниками всего семейного имущества и владений и обладать правом их распределения между членами семьи, что обуславливает престиж стариков и социальную стабильность. В обществах с более развитой экономикой, обеспечивающей достаточный уровень жизни, значительное место занимают религиозные и мистические верования, и соответственно усиливается роль стариков, наделенных достаточной властью и авторитетом, которые самореализуются в религиозных функциях, или являются носителями аккумулированных знаний и практических сведений, ценностей и традиций.

   Чрезвычайно сложно написать историю старости, так как история — это всегда движение, а старики как социальная категория не способны воздействовать на историческое событие. Сохраняя дееспособность, они входят в соответствующие социальные группы, а затем становятся «иными» и их проблемы решаются активными членами общества. <...>

   Исторические свидетельства в основном рассматривают проблему борьбы за власть между старыми и молодыми, принадлежащими к господствующему классу. Старые владеют знаниями, памятью, однако им не достает силы, здоровья, адаптационных способностей и инновационных стремлений. Исторический анализ показывает, что старики могли играть заметную роль в стабильных, организованных обществах с институализированной собственностью, тогда как в обществах, раздираемых противоречиями, верх брали молодые. <...>

В античных мифах о богах и героях среди множества разночтений можно выявить общую закономерность: старея, боги становятся злыми, мстительными, порочными, их тираническая власть кажется все невыносимее и в конечном счете приводит к восстанию и устранению старого властителя. Аристотель, подробно изу- | чавший проблему старости, считал, что опыт стариков способствует не прогрессивному развитию, а бесконечным повторениям. «Старики всю свою долгую жизнь совершали ошибки», поэтому они не должны «чувствовать никакого превосходства перед молодыми, не успевшими столько раз поступить неправильно» [с. 1211-В древнегреческих трагедиях старики наделены почти сверхъестественной аурой, тогда как древние римляне, как правило, изображали стариков в сатирических или комических произведениях, подчеркивавших «резкий контраст их экономических или политических привилегий с физической немощью», заставлявших публику негодовать, что «эти человеческие отбросы обладают правом принимать решения, судить, управлять обществом и тиранить свои семьи» [с. 134]. Уже с III в. н.э. христианской церкви удалось ассимилировать классическую культуру путем ее распыления и деформации. В некоторой степени церковь внесла позитивный вклад в решение проблемы старости, создавая госпитали и дома для престарелых, поддерживая больных и одиноких. <...>

   Во второй половине средних веков можно вычленить два противоположных идеологических течения, по-своему интерпретировавших проблему старости — религиозное и спиритуалистическое направление, с одной стороны, и пессимистическую и материалистическую традицию — с другой. В русле первого Данте в поэме «Пир» описывал старость, сравнивая человеческую жизнь с гигантской аркой, в верхней точке соединяющей землю и небо. «Зенит жизни приходится на 35-летний возраст, затем человек начинает постепенно угасать. 45 — 70 лет — это пора старости, позже наступает полная старость. Мудрую старость ожидает спокойный конец. Поскольку сущность человека принадлежит потустороннему миру, он должен без страха встречать последний час, ведь жизнь — это лишь краткое мгновенье в сравнении с вечностью» [с. 153].

   Технический прогресс XVIII в. обеспечил улучшение условий жизни, соответственно увеличилась ее продолжительность, 60-летние стали активными участниками жизни своих социальных групп.

   В XIX в. европейские общества претерпели радикальные трансформации. Под влиянием промышленной революции, урбанизации, сокращения сельского населения, формирования класса пролетариев произошел первый демографический взрыв: в 1870 г. население Европы достигло 300 млн и соответственно увеличился процент старых людей в общем объеме населения. XIX в. поставил стариков из низших слоев общества в жесткие условия тяжелого, непосильного для физически слабых труда, распада патриархальной крестьянской семьи, зависимости от экономически самостоятельных детей и усугубил контраст в положении стариков, принадлежавших к различным социальным группам. Промышленная революция отдала бразды управления производством молодым, более решительным и восприимчивым к инновациям. <...>

   Начиная с Древнего Египта и включая эпоху Возрождения изображение старости обнаруживает стереотипный характер — одинаковые сравнения, одинаковые описания, касающиеся только внешних признаков старости и оставляющие в стороне внутренний мир старых людей. Старость рассматривают только в сравнении с молодостью и зрелостью, акцентируя их преимущества и выводя старость за грань человеческой жизни, наделяя ее специфическими, отталкивающими качествами. XX в. унаследовал стереотипный образ старика, сформировавшийся в ходе исторического развития. Исследования позволили расширить представления о старости в социальном, психологическом аспектах, но отправные идеи — часто весьма противоречивые — сохранились. <...>

   Вторая часть книги посвящена внутреннему миру престарелых, их чувствам и переживаниям, отношению к старости, видению окружающего мира. «Понять, что переживает человек в старости, особенно трудно, ведь ни одна из существующих концепций не способна охватить все многообразие личных ощущений, объяснить неповторимый индивидуальный опыт старения» [с. 299]. Старость иногда сравнивают с тяжелой болезнью, выделяя как общий признак нарушение нормального функционирования организма. Однако этот «биологический» подход односторонен, поскольку в психологическом состоянии, несмотря на ряд некоторых идентичных проявлений — ощущения отстраненности, «взгляда со стороны» на самого себя, чувства дискомфорта, неуверенности в своих силах, страха смерти, — отмечаются и значительные расхождения. Пожалуй, можно согласиться с Гальеном, размещающим старость «в середине» между болезнью и здоровьем. Удивительным образом она оказывается «нормальной аномалией». Она нормальна с точки зрения соответствия биологическим законам угасания жизни. Она аномальна, проявляясь в самых нелепых формах: постоянных жалобах на недомогание при объективно хорошем самочувствии, отрицании старости и акцентировании своей дееспособности, ссылках на преклонный возраст для устранения от активной жизни и оправдания своей бездеятельности. Своеобразие болезни заключается в том, что она очевидна для самого человека, всеми силами пытающегося справиться с ней и вернуться к здоровому состоянию, но для окружающих она может остаться незамеченной. Напротив, «старость скорее осознается окружающими, чем самим субъектом, она может проявляться как новое биологическое равновесие организма; если старение идет постепенно, его можно и не заметить» [с. 302]. Часто осознание своего возраста происходит только тогда, когда вас однажды называют стариком, и это осознание бывает неожиданным и мучительным. Затем наступает период, в течение которого необходимо примириться с очевидным и признать свою старость. Внешне похожая на подростковый кризис, старость намного трагичнее. Подросток ощущает внутренние физические и душевные преобразования своего существа и воспринимает их как переходный период к более совершенному, привлекательному для него образу взрослого человека. Стареющий человек испытывает давление окружающих, навязывающих ему новый образ, не соответствующий его внутренним ощущениям, чужеродный, непреодолимый и бесперспективный. Сопротивляясь безнадежному будущему, теряя ориентацию, старики «просто перестают понимать, кто же они есть на самом деле» [с. 310].

   Старики реже обращаются к врачам, чем люди среднего возраста, относя свои болезни к возрастным особенностям. Но это лишь напускное безразличие, в глубине души старики всегда обеспокоены возникающими недомоганиями, расценивая их как признаки приближающейся смерти, или же гипертрофируют свою немощность и болезненность из эгоистических соображений. Физическое состояние стариков в значительной степени зависит от их психологического самочувствия: оптимистически настроенные, погруженные в свои дела старики чувствуют себя намного лучше, чем отчаявшиеся, мнительные, сосредоточенные на своих несчастьях люди. Безусловно, творческие люди легче переживают старение — с ними остается любимое дело, накопленный опыт, приобретенная мудрость. История знает немало примеров активности писателей, поэтов, художников, музыкантов, доживших до глубокой старости и сохранивших ясность ума, вкус к жизни, творческие способности даже вопреки физической немощи или болезням. Гете, Вольтер, Жид, Л.Толстой, Свифт, Папини, Мике-ланджело, Ренуар, Моне, Верди, Бетховен черпали силы для борьбы со старостью в безмерной увлеченности своим делом; другие же, менее известные, но также вызывающие уважение, держатся из чувства собственного достоинства. Ежедневно в свои последние годы они бросают вызов старости: стараются не оставлять свои прежние увлечения (это могут быть спорт, рыбалка, охота, посещение клубов) или найти новые, посильные. Но не всегда старикам удается следовать свои желаниям: «Если жизнь молодого человека идет сама по себе, то жизнь старика — это непрерывная борьба со старостью» [с. 322]. Некоторые моралисты придерживаются идеи о том, что старость знаменует высвобождение духа, физическое ослабление компенсируется духовным подъемом. В этой связи можно вспомнить Платона, Сенеку, Жуандо. Очищение духа от плоти связывается с затуханием сексуальной активности, «старый человек освобождается от сексуального рабства» [с. 330].

   Понять, что такое сексуальность в старости, можно только поняв, как изменяется отношение человека к самому себе, к другим, к окружающему миру с исчезновением примата половой сферы. Сексуальная активность направлена на достижение множества Разноплановых и содержательно насыщенных целей — получение Удовольствия, трансформацию мира через взаимное соединение в мир желания, осуществление своего «Я», подчинение себе партнера. Утратив собственные половые влечения, старики инстинктивно ощущают их отсутствие и «желают желать», чтобы воссоздать таким путем тот эротический мир, который они сконструировали в юности или в зрелости и частью которого они остаются. Поэтому те, кто имел позитивный сексуальный опыт, пытаются в разных формах сохранить сексуальность. Если же сексуальный опыт был сопряжен с отрицательными эмоциями (что чаще присуще женщинам), то старость действительно приносит освобождение. <...>

   Вопреки утверждениям моралистов отсутствие сексуальных стремлений в старости нельзя считать позитивным фактором: сексуальность, жизнеспособность и активность неразрывно связаны. Исключение одного из компонентов затрагивает и другие. Установлена и взаимная зависимость сексуальности и творческой активности: она проявлялась у Гюго, Пикассо и многих других.

   Рассматривая своеобразие проблемы времени в старости, Бо-вуар отмечает следующую особенность: «В старости движение времени ускоряется: по мере того как удлиняется прошлое, настоящее сокращается» [с. 383]. Сартр показал, что значит воспринимать свою жизнь в прошлом: только будущее может показать, насколько живо прошлое. Устремленный в будущее, человек отрывается от прошлого и вспоминает свое прошлое «Я» как уже не существующее и несущественное. В противном случае происходит отрицание времени и тесное слияние с прошлым. Прошлое, которое в свое время переживалось для себя, затем многократно возрождается мысленно, становясь «прошлым в себе». Прошлое в себе для пожилых людей имеет особое значение, помогает им вернуть молодость; ведь именно они больше живут воспоминаниями, чем надеждой, как говорил Аристотель.

   Даже если старикам удается пережить кризис идентичности и обрести новый образ — «доброй бабушки, пенсионера, маститого писателя», — в глубине души они считают себя прежними, неизменными, и воспоминания подкрепляют эту уверенность, Обычно мысленно воссоздается период жизни, который определил дальнейшую судьбу, в которой произошло осознание себя как личности. <...>

   Характерной особенностью психологического состояния в старости является постоянно действующее подсознательное предчувствие близкой кончины. Проявление этого ощущения в значительной степени зависит от социального контекста. В традиционных обществах одного типа смерть считается естественным выходом из состояния физической немощи и недееспособности и воспринимается как должное. В другом социальном типе смерть окружается специальным ритуалом, что придает ей особую привлекательность и желанность. <...> Сопоставляя описания смерти с античных времен до наших дней, можно выявить общие черты.

   Восприятие смерти также зависит от возраста субъекта. Ребенка страшит сама мысль о смерти; юноша презирает смерть и готов вступить с ней в единоборство; человек среднего возраста более осторожен — его привязывают к жизни профессиональные занятия, семья, планы на будущее. В старости смерть теряет свой неопределенный и абстрактный характер и становится близким и глубоко личным явлением. <...>

   Сама же мысль о смерти глубоко индивидуальна и вызывает разное отношение в зависимости от психологического настроя и социального положения субъекта. Пожилой человек, не ощущающий своего возраста, противится приближению смерти, как и 40-летний, узнав о своей неизлечимой болезни. Страх смерти, как утверждают психиатры, не является типичным возрастным признаком, а представляет собой разновидность невроза, формирующегося в детском и подростковом возрасте и обостряющегося в старости. <...>

   Образ жизни в старости построен на привычках, повторяющихся действиях, которые дают старикам ощущение стабильности, некоторую онтологическую гарантию. Старики страшатся любых изменений, так как они не уверены, что смогут адаптироваться к новым условиям, и видят в них «только разрыв с прошлым, а не устремленность в будущее» [с. 493].

   Привычки проявляются в привязанности к определенным вещам и предметам, олицетворяющим возможность поддерживать сложившийся жизненный уклад. Собственность тоже, в свою очередь, представляет собой онтологическую гарантию: владелец придает смысл ее существованию и устанавливает с ней магическую связь. Абстрактным эквивалентом собственности выступают деньги, в которых старики видят источник власти и доказательство плодотворности их деятельности. <...>

   Опыт показывает, что образ мудрого старика далек от реальности. Доктор Раверси, наблюдавший своих пожилых пациентов, отмечал: «Счастливая старость — это плод воображения писателей, талантливо или бездарно изображающих ее. У старости всегда одна судьба — будь то прикованная к постели больная в общей палате или богатая вдова в удобном кресле. Почти окаменевшие, эти человеческие существа кажутся нелепыми окружающим и чужими собственным детям. Часто они стоят того. Их не покидает жажда жизни с ее желаниями, чувствами, капризами. Ни одного из виденных мной стариков годы не наделили мудростью и спокойствием, присущим их книжным образам» [с. 510 —511]. Во многом то, как человек проявляет себя, когда он становится в старости жертвой экономических трудностей или болезни, в большой степени зависит от зрелости его взглядов на жизнь. Так, старость Вольтера и Уитмена была прекрасной, тогда как старость Шатоб-Риана и Свифта — ужасной.

   Подводя итоги своего рассмотрения, Бовуар отмечает, что старость нельзя рассматривать как необходимый этап существования Живых организмов. В развитии некоторых животных отсутствует деградационная стадия, они погибают сразу после воспроизводства. Но в развитии человека с определенного возраста проявляются инволюционные признаки — уменьшение физической активности, падение мыслительных способностей и изменение отношения к окружающему миру. «Именно старость, а не смерть должна быть противопоставлена жизни, потому что старость — пародия жизни» [с. 565]. Уничтожая время, смерть переводит жизнь в абсолютное измерение и превращает ее в судьбу. Старость же делает человека карикатурным изображением самого себя.

   Существует мнение, что основное предназначение старости — терпеливо сносить боль и страдания. Хотя подобное мужество высоко оценивается и считается глубоко нравственным, в действительности оно противоестественно. Только активность, направленная на достижение жизненных целей — социальная или политическая деятельность, интеллектуальные, творческие искания, общение с друзьями, близкими, молодежью, — может наполнить старость смыслом. <...> В идеальном обществе понятие старости вообще исчезнет, пожилой возраст станет «определенным этапом зрелости, приобретающим собственное равновесие и открывающим перед индивидом новые многочисленные возможности» [с. 569].

   

 

СОЦИОЛОГИЯ СТАРОСТИ И СТАРЕНИЯ

 

В.Анурин НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ СОЦИОЛОГИИ СТАРОСТИ[15]

 

   Вряд ли кто-то возьмется утверждать и доказывать, что социологическая наука уделяла достаточно много внимания старости как особому социальному феномену. Во всяком случае, это внимание ни в какое сравнение не идет с заинтересованностью социологов самыми разнообразными аспектами юности: здесь можно уверенно констатировать, что социология молодежи конституировалась как весьма обширная и разветвленная теория среднего уровня. Правда, можно было бы сослаться на развитие такой научной дисциплины, как социальная геронтология, если бы представители этой научной дисциплины не проявляли в большей степени интерес к чисто социальным (озабоченность проблемами благосостояния пожилых в рамках социальной политики), нежели к социологическим вопросам. При этом, разумеется, необходимо проводить различие между геронтологией как таковой и социальной геронтологией: первая, будучи, по сути, отраслью биологии (или медицины), трактует старение как генетически запрограммированный процесс живых организмов; социальная же геронтология имеет дело со старением в иных аспектах: 1) как процессом, зависящим от социальных условий и связанным с общей социальной и демографической структурой человеческих групп; 2) аспектом изменения личностного статуса в жизненном Цикле; 3) динамическим компонентом стратификации с точки зрения генерационного членства. То, что находится в центре возрастной социологии, является не хронологическим возрастом Индивида, а скорее критерием с точки зрения социальных экс-Пектаций и культурных ценностей, с помощью которых индивид обозначается как «молодой», «средних лет» или «пожилой».

   Между тем целый ряд тенденций развития тех обществ, которые принято называть «современными», настоятельно подталкивают к необходимости создания особой отраслевой социологической теории — социологии старости. Нам представляется, что если бы кто-то из социологов предпринял попытку разработать такую научную дисциплину как отдельную теорию среднего уровня, ему неизбежно пришлось бы проделывать это в русле трех основных структурных направлений социологической теории — социальной структуры, социального взаимодействия и социальной динамики. Здесь мы попытаемся пунктиром обозначить некоторые из проблем, которые выделяются наиболее отчетливо в каждом из трех этих направлений.

   Рассуждая с позиций концепций социальной структуры, мы бы должны были попытаться рассмотреть пожилых как особую социальную группу, и это первым делом поставило бы перед нами вопрос об особом их социальном статусе. Скажем, в до-письменных обществах старики были объектом уважения и почитания, потому что, в отсутствие иных материальных носителей информации, они являлись живыми хранилищами мудрости, обычаев, имущественных и иных прав. К тому же доля их в общем объеме населения была незначительной в силу низкого уровня средней продолжительности жизни; и когда кто-то доживал до старого возраста, это само по себе выделяло его среди соплеменников. Хотя, конечно, в нашем представлении о более благоприятном положении пожилых в прежние периоды истории человеческого общества присутствует изрядная доля романтизма. Этот романтизм рисует идиллическую картину седовласых старцев, сидящих у очага и рассказывающих детям чудесные истории. Такая картинка все же закрывает глаза на жестокость, с которой очень часто обращались со стариками в прошлом. Нынешний интерес социологии к старению и геронтологии стимулируется прежде всего возрастанием удельного веса пожилых в популяции индустриальных обществ и необходимостью наращивания объема государственной заботы о стариках.

   Старость в современном обществе означает неизбежное понижение социального статуса — и в филогенетическом (в сравнении с прежними обществами), и в онтогенетическом (сравнительно с прежними возрастными периодами жизни индивида) ракурсах. Прежде всего, это связано с невозможностью продолжения экономической активности с прежней интенсивностью. Это влечет за собой падение таких параметров экономического статуса, как активное распоряжение собственностью (у тех, кто ее имел) и место в системе организации труда (у наемных работников). Постепенный или резкий, в связи с выходом на пенсию, уход с рынка труда означает одновременно снижение всех параметров в системе профессиональной стратификации. Эта потеря статуса становится особенно болезненной вследствие того, что она обычно совпадает со снижением доходов и уровня здоровья.

   

   В аспекте изучения особенностей социального взаимодействия проблема старого возраста в современных обществах является продуктом инерционного возрастания жизненных экспектаций в драматическом сочетании с культурными и социальными изменениями ценностей, связанными с возрастом. В индустриальном обществе, где акцент делается скорее на достижениях ... относительно ранний выход на пенсию и усиление значимости юности как главного критерия личных и эстетических ценностей существенно изменили социальный статус пожилых. Эти изменения привели к возникновению дискуссии о старом возрасте как таком этапе жизненного цикла, который связан с освобождением не только от работы, но и вообще от многих нормативных обязательств и соответственно — со снижением общей социабельности.

   Проблемы институционального содержания в современном обществе вообще непросты, и особенно трудны они в динамичных индустриальных обществах, ориентированных на достижения. Здесь утверждается культ юности, здоровья и жизни. Быть молодым, здоровым и преисполненным жизненной энергии — на это начинают смотреть уже не просто как на везение или природный дар, а некоторым образом — как на моральную обязанность каждого члена общества. Следовательно, старение и болезнь нередко рассматриваются не только как печальная неизбежность, но и в некотором роде моральный проступок. Распространение в обществе таких взглядов оказывает серьезное психологическое давление не только на пожилых, но и на тех членов общества, которые приближаются к соответствующему возрастному пределу. Не случайно в западной социологии, социальной психологии и психоанализе все чаще ставится проблема так называемого кризиса среднего возраста (midlife crisis). Под этим понимают комплекс сомнений и тревог, испытываемых многими людьми на пятом десятилетии своей жизни; сорокалетие рассматривается как пропускной пункт в категорию среднего возраста. Люди начинают все чаще размышлять о своей жизни, подвергать переоценке свои отношения с окружающими и обдумывать перспективы биологического износа, связанного со старением. С точки зрения занятости это включает в себя осознание достижения пределов личных успехов и Достижений, а с точки зрения домашних дел — отход от активного исполнения родительских функций по мере того, как дети оставляют дом, чтобы основывать свои собственные взрослые связи.

   Социальная динамика, главными вопросами которой со времен Конта являются природа, содержание и направленность социального изменения, сосредоточит свое внимание на тех транс-Формациях социального статуса пожилых, которые имеют место пРи переходе от одного типа общества к другому. На передний План здесь выдвигаются две важных проблемы старения. Во-пер-BbIx, развертывается дискуссия об общем изменении социального статуса пожилых в ходе процессов модернизации и индустриализации. Эта проблема связана, в частности, с вопросом о том, не приводит ли господство нуклеарной семьи в эпоху модернизма — и соответственно упадок расширенной — к тому, что пожилые все чаще остаются без родственной поддержки — не только экономической, но и эмоционально-психологической. Историческая очевидность наводит на мысль, что домашние хозяйства с более чем двумя поколениями становятся все более редкими в индустриальном обществе, и, кроме того, социальная изоляция пожилых может изменяться в зависимости от факторов места жительства, социального класса и культуры. В современной семье остается значительно меньше места для пожилых, нежели в прежних формах родственной организации. Во-вторых, коммерциализация феномена личности в тех обществах, где престижна юность, дала толчок к росту исследований уже упоминавшегося «кризиса середины жизни», сексуальной активности в старом возрасте, социальных вовлеченностей в менопаузе и общих движений за здоровье и социальную пригодность пожилых.

   Таким Образом, возрастание общей доли стариков в населении и распространение сравнительно раннего ухода на пенсию приводят к восприятию самого возраста как социальной проблемы. Старики подвержены негативному стереотипированию и снижению социального статуса. Даже академический дискурс продвигает негативный образ старости через такие, скажем, понятия как «бремя зависимости» (burden of dependency). (Коэффициент «бремени зависимости» рассчитывается как отношение числа тех, кто еще не пригоден к работе (молодые люди в возрасте ниже рабочего плюс те, кто уже перевалил пенсионный возраст), к численности работающей популяции. Некоторые исследователи считают, что по мере возрастания «бремени зависимости» пожилые будут составлять серьезный тормоз для экономического развития индустриальных обществ.) В Соединенных Штатах, например, политический аспект проблемы старения находит свое выражение в возникновении таких движений, как Серые Пантеры, предназначенных для защиты гражданских прав стариков и противостояния негативному образу старого возраста, продвигаемому коммерциализацией юности.

   Разумеется, процесс старения — это универсальный биологический факт. Однако кого именно рассматривать в качестве старого или стареющего — это все чаще становится скорее делом соци-етального определения. Сегодня люди живут дольше, чем когда бы то ни было в человеческой истории. Последствием этого становится повышение порогового возраста, в котором люди оцениваются окружающими или сами себя рассматривают как стариков. .Сегодня, когда ожидаемая продолжительность жизни устойчиво продвинулась к семидесяти, никто не рассмеется, когда, например, мужчину сорока лет описывают как «молодого политика» дли «молодого администратора». Важно осознавать эту историческую реальность в социетальном определении старости.

 

3. М. Саралиева, С. С. Балобанов ПОЖИЛОЙ ЧЕЛОВЕК В ЦЕНТРАЛЬНОЙ РОССИИ[16]

 

   Всматриваясь в XXI век, мы пытаемся увидеть наше будущее и подготовиться к встрече с ним так, чтобы эта встреча не оказалась шоком. То, что [наступивший] век принесет нам больше изменений, чем прошедшие тысячелетия, — прописная истина. По мнению некоторых авторитетных ученых, например, профессора П.Дракера, в начале [III] тысячелетия «наиболее значительные изменения будут обусловлены не научными и технологическими достижениями и даже не трансформирующимся внутренним миром человека. Основные события ожидают нас в демографической сфере» [Переосмысливая грядущее (перспективы и противоречия современного развития в ответах ведущих американских социологов), 1998, с. 9]. Снижение рождаемости в индустриально развитых странах и постарение населения в [XXI] веке приведет к тому, что обеспечение всем необходимым быстро растущего числа граждан старшего поколения станет одной из наиболее острых социальных проблем. «За последние четверть века мы фактически вдвое урезали долю национального дохода, направляемую в пользу граждан в возрасте от 18 до 35 лет, и вдвое увеличили ту его долю, которую получают люди старше 65 лет», — такую статистику приводит американский ученый Л.К.Туроу [там же, с. 10].

   В России прогнозы демографического развития до 2010 г. обещают также сохранение высокой доли пожилых людей. По мнению президента Геронтологического общества профессора В.М.Аниси-мова, демографический взрыв — увеличение числа лиц старше 75 лет — ожидает в ближайшие 10 лет и нашу страну. [Психология зрелости и старения. — 1998. — № 1. — С. 98].

   Рост пожилых людей в населении цивилизованных стран привлек внимание общественности к вопросам их положения в обществе и стимулировал социально-психологические, социологические и иные исследования пожилых. В 1994 г. Комиссией по пожилым людям при Совете Европы сформулированы принципы, которыми следует руководствоваться при разработке программ, касающихся пожилых людей. <...>

     

    В последние годы и в России заметно активизировались в изучении проблем пожилых людей представители медицинской науки, психологи, геронтологи, социологи, правоведы и другие специалисты (В.М.Анисимов, Н.Ф.Дементьева, Л.Б.Лазебник Н.К.Корсакова, О.В.Краснова, Б.Ю.Шапиро и др.).

   Результаты инвентаризации социальных фактов о положении пожилых людей вступают в противоречие с традициями российского общества, с официальной пропагандой необходимости чуткого и внимательного отношения общества к пожилым людям. Беглый обзор роли пожилых людей в экономической, социальной и даже в политической сферах жизни общества не дает оснований утверждать, что они играют важную роль в современном обществе. Об этом свидетельствует и наше исследование.

   В Международный год пожилого человека [1999] проведен опрос 527 пожилых людей в возрасте от 60 до 90 лет в Нижнем Новгороде и 13 районах области. Сегодня в регионе, который можно считать моделью Российской Федерации по основным социально-экономическим показателям, пятая часть населения (786 тыс. человек) в возрасте 60 лет и старше. По классификации ООН старым называют население, в составе которого свыше 7 % жителей в возрасте 65 лет и старше. В Нижегородской области таких жителей 15,2 %. Причины постарения населения региона лежат не столько в увеличении продолжительности жизни (за годы реформ она даже снизилась!), сколько в снижении рождаемости и уменьшении доли младших возрастов.

   Вступление в пожилой возраст сопровождается для одних резким, для других плавным изменением рода занятий, образа и стиля жизни, материального положения и других условий жизнедеятельности. Самое главное (рубежное) событие для большинства пожилых людей, коренным образом меняющее их образ жизни и положение в обществе, — выход на пенсию. Собственно, для многих именно этот факт знаменует наступление старости — очередного жизненного цикла. Прекращение работы как тягостной и неприятной обязанности воспринималось с облегчением только 9 % опрошенных, тогда как во всех возрастных когортах и мужчины и женщины (в среднем по 70 %) отмечают, что им нравилось работать и расставание с привычным и любимым делом, с коллективом — вынужденная необходимость.

   Резкую смену привычного образа жизни многие не переносят, и смерть вскоре после выхода на пенсию — явление достаточно распространенное, особенно среди мужчин. В силах отдельных людей (при содействии общества) отдалить от себя этот период и продолжать трудиться. Среди респондентов в активном пожилом возрасте 60 — 69 лет 40 % мужчин и 25 % женщин заявляют, что У них есть желание и силы трудиться. <...>

   Выход на пенсию сопровождается нисходящей социальной мобильностью. Респондентам предлагалось по девятибалльной шкале социального положения обозначить то место (ступень социальной лестницы), которое они занимали в разные годы жизни. <...>

   Результаты опроса показали, что в зрелом возрасте доля респондентов, причисляющих себя к средним стратам (из любой когорты), составляла примерно 60 — 65 %, т.е. у людей было ощущение, что они жили в социально однородном обществе («как все»), и менее 20 % видели себя в социальных стратах ниже среднего слоя. На момент опроса во всех возрастных когортах пожилые люди оказались практически полностью вымыты из высоких страт; рас-.тет доля пожилых людей в низших слоях нижегородского общества: во всех возрастных когортах каждый второй пенсионер видит свое место в основании социальной пирамиды. За этим фактом нисходящей мобильности кроются падение доходов, престижа, самоуважения, отчуждение от власти... В самой старшей когорте ощутима доля ветеранов и инвалидов ВОВ с относительно высокими пенсиями, с самоощущением «почетного гражданина», что и обусловливает самоидентификацию этой части пенсионеров (2 %) с высокими стратами нижегородского общества.

   Интенсивная нисходящая социальная мобильность пожилых людей частично объясняется также увеличением в их демографической структуре доли женщин, традиционно и неизменно находящихся на низких ступеньках социальной лестницы. Тендерная дискриминация и сегрегация с возрастом только усиливается.

   Фактором, смягчающим (тормозящим) нисходящую мобильность пенсионеров, является то обстоятельство, что раньше всех из жизни уходят низшие слои населения, повышая статус продолжающих жить. Основание для такого серьезного заявления — относительно малая доля пенсионеров — выходцев из низкоквалифицированных рабочих и крестьян, сравнительно невысокая доля лиц с неполным средним и начальным образованием.

   Материальное положение следует отнести к самым важным индикаторам социального положения человека. <...> Самая распространенная самооценка пенсионерами своего материального положения — денег хватает только на еду (66 %), еще 5 % утверждают, что живут впроголодь. Однако о нивелировании материального положения пожилых говорить не приходится: оно достаточно дифференцировано, хотя и на очень низком уровне.

   Совместное проживание с детьми, родственная помощь играет существенную роль в выживании стариков. В этой связи семейное положение является еще одним важнейшим индикатором положения пожилого человека в обществе. <...> Тендерные различия в семейном положении не просто велики, но огромны. Вдовы — самое массовое семейное положение пожилых нижегородцев, вдовцов значительно меньше.

   Супружеские пары без детей («пустое гнездо») составляют 38 % Выборки, супружеские пары с взрослыми детьми (семья из трех поколений) — редкость — в сумме 10 %. Несколько чаще встречаются случаи, когда пожилой человек (без супруги) живет с детьми или с другими родственниками. Чаще всего это бабушки. Как минимум половина пожилых женщин живут в подобных семьях.

   42 % пенсионеров живут одни, причем проживающий в одиночестве мужчина — редкость. Например, одинокие мужчины составляют в выборке 4 %, тогда как одиноких пожилых женщин в 9 (!) раз больше.

   Интересно распределение власти в пожилых семьях. Там, где семейная пожилая пара без детей, 53 % мужей считают себя главами семей, 45 % — равными с супругой. Мнение супруги по поводу властных отношений в таком семейном ковчеге редко совпадает с мнением мужа: 76 % считают свою семью семьей эгалитарного типа.

   Когда пожилая пара живет вместе с взрослыми детьми и внуками, то три четверти стариков мнят себя главой дома. Возрастают претензии на власть у пожилых женщин (пресловутая проблема тещ!). В семьях, где вдова живет с родственниками (или у родственников), 36 % пожилых женщин считают себя вправе диктовать семейному окружению свою волю (либо вынуждены взять на себя бремя лидерства не по своей воле).

   У 75 % пожилых людей есть дети — опора в старости. У трех четвертей пенсионеров дети живут вместе с ними, либо в другом месте того же населенного пункта. Близость местожительства играет большую роль в облегчении жизни престарелых, особенно теряющих способность к самообслуживанию. Среди нуждающихся в помощи со стороны каждый второй получает ее постоянно или время от времени, 22 % имеют родственников, но не имеют от них никакой помощи. Наконец, 15% не ждут помощи по этим родственным каналам в силу полного одиночества.

   Не остаются в долгу и пенсионеры, хотя свой отцовский или материнский долг перед детьми они давно выполнили: 37 % пожилых людей иногда помогают родственникам деньгами, продуктами, услугами, а еще 17 % делают это систематически. <...>

   С возрастом резко сужается круг общения пожилых людей. Чаще всего остается только узкий семейный круг. С точки зрения молодого поколения — ситуация, близкая к домашнему аресту или самоизоляции. Но сами пожилые не воспринимают данное положение столь трагически. 70 % пожилых утверждают, что общения с детьми для них достаточно, четверть сетует, что видятся с детьми реже, чем хотелось бы. Есть и противоположное суждение (3 %) — общения слишком много, надоедают и мешают друг другу.

   82 % респондентов, имеющих детей, охарактеризовали свои отношения с ними как хорошие, 14 % — не очень хорошие и только 1 % — как плохие. Учитывая, что люди не склонны афишировать внутрисемейные конфликты, можно с уверенностью сказать, что проблема взаимоотношений лиц разных поколений в семье существует. <...>

   Жилищно-бытовые условия пожилых мало отличаются от жилья лиц зрелого возраста. Большинство пожилых нижегородцев (88 % мужчин и 83 % женщин) являются собственниками жилья или ответственными квартиросъемщиками, и данное обстоятельство выгодно отличает их от молодого и даже среднего поколения людей, порою не имеющего своей крыши над головой.

   В целом жилищно-бытовые условия пожилых людей можно охарактеризовать как сносные по российским меркам, по крайней мере только 8 % опрошенных заявили, что жилищные условия плохие или очень плохие. Большинство семей пожилых людей малочисленны и им не тесно в своих квартирах. У 78 —82 % пожилых людей, даже если они живут с детьми и другими родственниками, есть отдельная комната в квартире, доме. Массовой проблемой, связанной с жильем (более чем для половины опрошенных пожилых нижегородцев), является поддержание дома или квартиры в пригодном для жилья состоянии.

   Велики различия в показателях коммунальных удобств пожилого населения города и деревни. По всем позициям пожилые жители сельской местности уступают горожанам и более всего — старикам из областного центра. Единственное «утешение» для деревенских бабушек состоит в том, что комфорт большого города привнес в образ жизни горожан гиподинамию, значительно уменьшил физиологически необходимые физические нагрузки, обрушил на городских стариков болезни цивилизации. Сельские же старушки обречены на активный, следовательно, более здоровый образ жизни, благодаря чему они и сохраняют свое долголетие.

   Для подавляющего числа людей старость и болезни неразрывно связаны. В выборке не встретилось пенсионеров, назвавших состояние здоровья хорошим или отличным. 70 % респондентов отмечают, что в молодом и зрелом возрасте, скажем, в 40 лет, они не обращали внимание на здоровье. Но жизнь заставила изменить взгляды, в результате среди пожилых только 25 % продолжают халатно или варварски относиться к своему организму, остальные предпринимают профилактические меры либо следят за здоровьем постоянно. Фанатичных приверженцев здоровья, подчинивших всю жизнь, все привычки интересам здоровья, практически не было и нет. Отметим, что мы имеем дело с наиболее здоровой частью пожилых людей, сумевших дожить до преклонных лет. Менее здоровые уже отошли в мир иной, не познав горестей и радостей третьего возраста.

   Как реагируют пожилые нижегородцы на условия своего бытия? Естественно, по-разному, даже если эти условия одинаковы. Каждый смотрит на объективную реальность сквозь призму своих потребностей, интересов, ценностей и со своей колокольни. Социальное самочувствие пенсионера — это субъективная оценка уровня и степени благополучия непосредственно окружающей его микросреды. <...>

   Неизменный блок вопросов в опросах, посвященных исследованию различных сторон повседневной жизни людей, — это выявление насущных проблем, которые более всего беспокоят население.

   В первом десятке собрались проблемы, общие практически для всего взрослого населения, нерешенность которых подрывает не просто социальные, но и биологические основы существования человека как живого существа. Спецификой же тревожности пожилых людей является понятная озабоченность стариков состоянием здоровья, недоступностью лекарств и переживание проблем детей и внуков (в интервью рефреном идут слова «я свое отжила, а им еще жить да жить»!). Болезни, физическая немощь и неспособность обслужить себя заставляют все чаще задумываться о смерти. Однако фразы типа «жить невмоготу, скорее бы отмучиться», некоторые добавляют «... и других не мучить», в большинстве случаев — кокетство или минутная дань слабости и не отражают истинного отношения пожилого человека к жизни и смерти...

   8 % респондентов в опросе повторили фразу «жизнь в тягость, скорее бы отмучиться». Такие пожелания увеличиваются с возрастом и фиксируются у каждой четвертой женщины старше 80 лет. Мужчины, как правило, цепляются за жизнь, какой бы тяжелой она ни была. Большинство пожилых нижегородцев свое отношение к жизни и смерти высказали твердо и кратко: «хочу жить!» А оглядываясь на прожитое, 92 % пенсионеров заявляют: «Жизнь прожита не зря!»

   Спецификой пожилого возраста является краткосрочность жизненных планов, ощущение, что жизнь в любой момент может угаснуть. 53 % живут только сегодняшним днем, 30 % планируют не более чем на год, у 15 % более длительные планы. У нижегородских бабушек с годами возрастает доля краткосрочных планов, которые можно интерпретировать как «досрочное завершение всех дел на земле», как «социальное умирание раньше смерти». У мужчин принципиально иная картина. Доля имеющих долгосрочные планы одинакова как у шестидесятилетних, так и у восьмидесятилетних представителей некогда сильного пола. Один из секретов такого долголетия — в новых начинаниях старого человека, продолжении творческих занятий, в наличии далеко идущих жизненных планов, в силу чего пожилой человек мобилизует энергию на их претворение, а не сидит сложа руки в ожидании «старухи с косой».

   Пожилые люди представляют собой большую и внутренне неоднородную общность. Всегда стоит научная и практическая задача попытаться типологизировать эту общность. Половозрастные критерии интересны, но узки и неполно отражают явления сходства и различия пожилых людей. Мы пошли следующим путем.

   Достаточно большой опросник эмпирического исследования охватывал все существенные стороны жизни пожилого человека. {4з анкеты размерностью 245 признаков выделено 35 вопросов с порядковыми шкалами и осуществлен переход к пятимерному факторному пространству с объясненной дисперсией 41,5 %. По доминирующим нагрузкам оси новой системы координат существования человека получили следующие названия.

 

Фактор 1. Самообслуживание человека (F1).

Фактор 2. Положение пожилого человека в семье (F2).

Фактор 3. Образование. Интерес к жизни (F3).

Фактор 4. Социальный статус. Радости жизни (F4).

Фактор 5. Интегрированность в социум (F5).

 

   С помощью кластерного анализа в пятимерном социальном пространстве выявлены внутренне однородные группы пенсионеров, близкие по многим признакам. <...>

   Обратим внимание на тендерный срез: три четверти всех опрошенных пожилых людей — женщины. Относительно благополучный кластер тот, где более всего мужчин, тогда как все остальные женские кластеры можно и нужно отнести к разряду неблагополучных. Социальное неравенство мужчин и женщин продолжается до глубокой старости. Опишем особенности полученных типов пенсионеров. <...>

   Тип 7. Умиротворенные верующие. Сравнительно небольшой по численности.

   Представлен почти полностью женщинами, причем верующими. Большинство относится к низкостатусным группам населения. Проживают в основном в сельской местности и райцентрах. Низкий образовательный уровень, тяжелое материальное положение. Но рефлексия по поводу своего незавидного положения неожиданна — спокойная, без озлобленности, без стенаний по поводу несложившейся, тяжелой и проклятой жизни. Эти женщины глубоко прониклись христианскими ценностями, мирская жизнь для них второстепенна, они живут по законам Божьим и, соответственно, с любовью относятся к другим людям. Примирились с несправедливостью земной жизни, полагая, что все напасти — это испытания, которые посылает им Всевышний. Несколько упрощенная интерпретация, но в целом именно ее они выбрали и играют свою социальную роль.

   Очень удобный тип пенсионеров для управления и манипулирования: довольствуются минимумом, покорные и смиренные, не требуют положенного, не протестуют, «не качают права», не Жалуются в вышестоящие инстанции.

   Тип 2. Обеспокоенная интеллигенция. Тип также преимущественно женский. Но по отношению к жизни противоположен первому. Этот кластер собрал весьма специфическую, но достаточно распространенную группу людей преклонного возраста, интеллигенции, преимущественно из областного центра (66 % из Н. Новгорода). Здесь самый высокий уровень образования, в прошлом этих людей можно было отнести к средним слоям общества. Несмотря на тяжелейшее материальное положение, они сохранили чувство собственного достоинства, не смирились со своим деп-ривированным положением, активно возмущаются и протестуют против обнищания, против социальной несправедливости. Больше всех обеспокоены социальным и имущественным расслоением общества, нравственной деградацией современников. Острее реагируют на другие общественные проблемы.

   Это духовно богатая (развитая культурно) часть пенсионеров, это почти единственная группа (!), имеющая домашние библиотеки. Интересуются жизнью. Теряют веру во взаимопомощь и солидарность поколений; считают, что старики могут рассчитывать только на себя. Сталкиваясь со стеной непонимания и безразличия в поисках правды в коридорах власти, стали озлобленными; так же, как и большинство людей, перестают доверять окружающим.

   Самооценки состояния здоровья несколько лучше, чем в среднем по массиву, хотя чаще жалуются на страдания от болей. Эти женщины стойко переносят немощь в старческом возрасте. Острее других пожилых людей переживают нисходящую социальную мобильность (половина самоидентифицируется с низшими слоями общества, порою делая это с мазохизмом) и не хотят мириться с существующим отношением общества и государства к пенсионерам.

    Тип 3. Депривированные и больные. Здесь самая большая доля женщин (90 %). Самый небольшой, к счастью, по объему из рассматриваемых типов. Классический пример того, как люди лишены практически всего: семейного счастья, денег, здоровья, радостей жизни. Их рефлексия по поводу условий своего существования, по-видимому, адекватна условиям бытия.

   Особенность объединенных в этом кластере — плохое состояние здоровья, необходимость постоянного лечения, страдания от большого букета болезней.

   Считают себя обиженными, изгоями и в собственной семье, и в обществе. Не верят ничему и никому. Считают, что в семье их обижают и унижают. Их не любили, и они, по-видимому, не испытали большого чувства. Горестей хлебнули, по их словам, больше, чем радостей. Так сложились обстоятельства или они сами обладают несчастным даром притягивать к себе страдания и горькие испытания. 72% из них имеют низкий образовательный уровень. В большинстве это бывшие малоквалифицированные работницы и колхозницы. Жить с ними в семье психологически трудно. Они в тягость для окружающих родственников не только потому, что требуют ухода, но из-за их отношения к жизни, поскольку данная категория или тип людей постоянно всем недовольна, они генерируют флюиды тоски, озлобленности, недоверия, ненависти к миру, в котором они задержались. Похоже, что окружающие им платят той же монетой. В этом кластере максимальные показатели насилия в семье.

   Тип 4. Благополучные пожилые люди. Самый большой кластер. В этом кластере объединились пенсионеры, которые на фоне остальных групп имеют несколько больший доступ к простейшим благам человеческого существования. Все остальные кластеры можно назвать разновидностями неблагополучия.

   Здесь в полтора раза больше мужчин по сравнению со средней долей по выборке и в два-три раза больше представителей сильного пола по сравнению с другими кластерами. Одно это уже говорит о многом. Кроме того, это самый молодой тип пенсионеров, здесь 58 % пожилых не достигли возраста 70 лет.

   Преимущества лиц, оказавшихся в этом кластере, многочисленны. Кластер объединил вместе людей, имеющих полноценную семью, здесь самая высокая материальная обеспеченность: денег хватает только на питание «всего» у 42 % молодых пенсионеров. У этих лиц активный интерес к жизни за порогом дома.

   Здесь минимальное число лиц с плохими медицинскими показаниями, минимальное число нуждается в помощи окружающих и социальных работников в обслуживании и ведении домашнего хозяйства. Здесь максимальная доля лиц с положительным итогом жизни, с хорошим социальным самочувствием, с ощущением бодрости не только духа, но и тела.

   Соответственно тому, что им дает государство и общество, так они и относятся к социуму. Достаточно благожелательны, меньше критикуют, проблемность повседневной жизни не вопиет, а констатируется без лишних негативных эмоций. В кластере минимальная доля верующих, что вполне объяснимо: мужчины как представители сильного пола реже ищут опоры и поддержки на небесах, предпочитая обустроить себя и свою семью на земле.

   Тип 5. Одинокие. Разрушенная семья вследствие смерти супруга, факт проживания в одиночестве (80 %) и отсутствие детей у 37 % — главные особенности лиц, собранных в данном кластере. Другие характеристики, отличающиеся от средних показателей по выборке, состоят в плохом состоянии здоровья, но в сохраняющейся способности к самообслуживанию и ведению домашнего хозяйства. Достаточно высоко эти лица оценивают свое былое положение в обществе, хотя ничто не говорит в пользу обоснованности подобной самоидентификации социальной структуре нижегородского общества.

   81 % женщин данного типа живут только сегодняшним днем и Не строят долгосрочных планов. Умерли раньше смерти? Социально-психологическое самочувствие — одно из самых скверных. Меньше веры в людей.

   По объективным показателям большое сходство с первым кластером. Но рефлексия по поводу своего бытия различна.

   Думается, что многомерная классификация и типология пожилых людей дает больше информации для понимания положения и роли этой общности в современном российском обществе.

   Один из основных вопросов исследования — взаимоотношение поколений. Глазами пожилых людей эта проблема видится следующим образом. По мнению трети, большинство лиц в молодом и зрелом возрастах относятся к старикам в целом с уважением, 56% — безразлично, 12% — неприязненно.

   Неприязненное отношение к старикам в обществе, даже на уровне бытового общения, не столь велико, как могло бы быть в наше не самое милосердное время, когда обостряется борьба за ограниченные ресурсы общества между сильными и слабыми. В современном российском обществе, хотя и в меньшей степени, чем в западных странах, вступивших в эпоху модернизации, формируется отношение к пожилым людям, как ненужным обществу людям. Наш европейский менталитет смягчает это утилитарное отношение к пожилым людям как отработавшим свой ресурс, которым место — на свалке. Правда, и на Западе культура полезности людей с ограниченными возможностями, к каким относится и большинство стариков, эволюционирует в сторону культуры достоинства.

   <...> В развитых странах есть... опыт защиты или помощи пожилым людям, но ни в одной стране победа над бедностью не одержана, пожилые люди не заняли равного с другими поколениями места в обществе. Социальное неравенство неискоренимо, но надо стремиться сгладить несовершенство общественного устройства соответствующей социальной политикой. Следует не только молодежи, но и старикам предоставлять «равные возможности полноценного участия во всех сферах жизни и видах активности. При этом люди с ограниченными возможностями должны быть интегрированы в обществе на их собственных условиях, а не приспособлены к правилам мира здоровых людей» [Шапиро Б.Ю., 1996, с. 414].

   Проведенное исследование в контексте демографического прогноза позволяет сделать некоторые выводы:

   - социально-психологическое тендерное неравенство до глубокой старости будет сопровождать еще не одно поколение пожилых;

   - нисходящая социальная мобильность (по объективным показателям и самооценке), связанная с утратой приписанного статуса, для большинства пожилых людей не оставляет надежд для возможности обретения нового достижительного статуса;

 

   -       с феминизацией старости возрастает эмоциональный фон по

ведения пожилых, предрасположенность к манипулированию, оди

ночество пожилых женщин превращает их в социальных сирот,

отягчая психологическую жизнь всего общества;

   -       имущественная, социокультурная, эмоционально-психоло

гическая, ментальная стратификация пожилых осложняет (при ску

дости экономической ресурсной базы и слабой мотивированно

сти среднего и младшего поколений на сочувствие и понимание

их жизненных проблем) выработку и реализацию оптимальной

социальной политики.

   Пока в общественном сознании современного российского общества преобладает парадигма «доживания», которая, на наш взгляд, несправедлива, малопродуктивна, недальновидна. Нельзя почти третьей части населения внушать, что она является лишь объектом вспомоществования и почти не подкрепляемой практической помощью жалости. Социальная политика должна не только защищать и поддерживать, но и ориентировать пожилых людей на сохранение и развитие их социальной субъектности.

 

 

Л. С. Шилова

 

ФАКТОРЫ СОЦИАЛЬНОЙ АДАПТАЦИИ ПОЖИЛЫХ В УСЛОВИЯХ РЕФОРМ[17]

 

   Россия, в соответствии со шкалой ООН, уже с 60-х годов XX в. относится к странам с интенсивным демографическим старением населения. <...> По мнению специалистов, в ближайшей перспективе, к 2006 году, показатель нагрузки на работающее население со стороны неработающего должен понизиться [Пенсионная реформа в России, 1998, с. 13 — 14], однако до этого еще предстоит дожить, а возможности улучшить положение населения за счет наращивания социальных расходов в бюджете государства исчерпаны в 1995 г. [Дмитриев М.Э., 1996]. Поэтому на первый план стали выдвигаться задачи не наращивания финансирования, а повышения эффективности имеющихся средств и социальных программ. Это, в свою очередь, требует оценки существующих направлений социальных программ.

   Положение пожилых людей в нашей стране усугубляется тем, что нерешенные проблемы накапливаются. Проблемами пожилых и людей преклонного возраста занимались в основном в двух направлениях: изучение возможности привлечения людей послепен-сионного возраста как трудового ресурса при дефиците последнего по законам высокозатратной экономики социализма и разработка финансовых моделей пенсионного обеспечения.

   В русле этих направлений социальной политики для продления трудовой и профессиональной деятельности требовалось, с одной стороны, создавать специализированные рабочие места, улучшать условия труда, а с другой стороны, создавать систему медико-социального и бытового обслуживания пожилых людей для поддержания здоровья и сохранения их функциональной дееспособности. Хотя эти задачи ставились уже в 60-х годах [XX века] они так и не были решены.

   Последние 10 лет в стране идет пенсионная реформа, но окончательная модель еще не выработана. Однако очевидно, что пенсионная реформа в настоящее время исчерпывает все направления социальной политики в отношении пожилых. Такая односторонняя социальная политика на протяжении вот уже нескольких десятилетий объясняется тем, что социальные программы развивались прежде всего исходя из интересов, а в последнее время и возможностей государства, а не из потребностей пожилых людей.

   Если же обратиться к проблемам пожилых людей, то старение и выход на пенсию всегда были и будут наиболее кризисным периодом жизни для всех социально-демографических групп. Кризис обусловлен резкими и одновременными изменениями в жизни: потерей социального статуса, ухудшением материального положения, появлением материальной зависимости от государства и своей семьи, сужением социальных связей, ухудшением состояния здоровья и, наконец, ухудшением психологического самочувствия. Эти факторы кризисного состояния и должны определять основные направления социальной политики в отношении пожилых людей. Но сегодня необходимо учитывать те изменения, которые произошли в обществе и еще более обострили проблемы пожилых людей.

   Экономическое положение пенсионеров до перестройки никогда не было удовлетворительным, но оно носило стабильный характер и к тому же им предоставлялась возможность на тех или иных условиях продолжить трудовую деятельность. Кроме того, в ряде отраслей народного хозяйства практиковалась частичная, гибкая или эпизодическая занятость пенсионеров.

   Доля работающих пенсионеров среди пенсионеров по старости с 60-х по 80-е годы [XX века] даже выросла с 10 до 30 % [Щенникова Л., 1984]. С 1969 по 1980 г. почти 65% пенсионеров могли работать с одновременным сохранением пенсии [Захаров С., Рахманова Г., 1997].

   В годы реформирования основным источником доходов пожилых стала пенсия, которая составляла менее половины средней заработной платы. Отпуск цен в 1992 г. лишил пенсионеров сбережений, а размер пенсионных выплат упал более чем в два раза [Захаров С., Рахманова Г., 1997]. Реформы лишили большинство пенсионеров возможности продолжить работу, а значит, и возможности самостоятельно улучшить свое материальное положение. Распространилась практика первоочередного сокращения и досрочного отправления на пенсию сотрудников бюджетной сферы (за пять и менее лет до наступления пенсионного возраста). Особенно часто это практиковалось в отношении женщин.

   Сейчас пожилые люди не могут конкурировать на рынке занятости из-за ограничений, связанных с состоянием здоровья и в еще большей степени из-за возросшей конкуренции со стороны молодежи. <...> Пожилые люди оттеснены в основном на временную или эпизодическую занятость, а качество их трудовых мест ухудшилось. Трудовая самозанятость, когда пенсионеры зарабатывают перепродажей продуктов и товаров повседневного спроса, стоя на улицах, представляет собой тяжелый физический труд. Физически тяжел и другой источник дополнительных материальных средств — сдача в аренду жилья, если есть такая возможность, и продажа дачного урожая. Менее всех остальных категорий реализуется трудовой потенциал пенсионеров с высшим образованием.

   По данным Госкомстата, в 1995 г. удельный вес работающих пенсионеров по старости составлял всего 25 %. Вместе с тем, по данным Санкт-Петербургского института экспертизы трудоспособности, около 80 % неработающих пенсионеров по состоянию своего здоровья могли бы продолжать трудиться: треть из них могла бы оставаться на своих предпенсионных рабочих местах, а остальные — в облегченных условиях [Осколкова О. Б., Белоконъ О.В., 1997].

   Таким образом, в настоящее время у большинства людей нет возможности продолжать трудовую деятельность, которая смягчала бы потерю социального статуса и ухудшение материального положения, а также сохраняла социальные связи.

   В оценке целесообразности работы людей в послепенсионном возрасте нет единого мнения. Одни авторы считают, что работающих пенсионеров было бы намного меньше, если бы они были материально обеспечены. Доказательством служат ссылки на исследования, в которых 60 % пожилых основным мотивом продолжения работы после выхода на пенсию называют материальную заинтересованность, а также на то, что среди одиноких пенсионеров Доля работающих обычно больше [Никитенко В.В., 1996]. Другие считают, что наряду с материальной заинтересованностью мотивом продолжения работы от 30 до 50 % пожилых является стремление сохранить связи с коллективом, улучшить физическое состояние [Вишневский А., Школьников В., 1997].

  Данные социологического исследования, проведенного нами 3 1995—1997 гг. в Нижнем Новгороде[18], подтверждают наличие высокой потребности у пожилых людей в продолжении трудовой деятельности, мотивация которой не ограничивается только желанием улучшить свое материальное положение. Так, 25 % работающих пенсионеров среди мотивов продолжения трудовой деятельности указывают, что работа приносит им удовлетворение, еще 25 % видят в работе средство для поддержания общего тонуса и 37 % работают ради заработка. На вопрос «Как работа влияет на Ваше здоровье?» 49 % ответили, что, продолжая работать, они поддерживают тонус и здоровье; у 19 % работа ухудшает здоровье, у 17,7 % не влияет на здоровье, остальные затруднились с ответом. Около 70 % работающих пенсионеров не стали бы менять свою работу на более легкую, 24 % — согласились бы.

   Итак, в нашем исследовании меньше половины работающих пенсионеров трудятся ради заработка и менее чем у пятой части работа отрицательно влияет на здоровье. Работающих пенсионеров в выборке 22 %, и еще около 30 % хотели бы иметь работу с неполной занятостью и недалеко от дома.

   Высокая обеспокоенность пенсионеров возможностью потери работы отмечена в другом нашем исследовании — проведенном в 1986 — 1995 гг. среди жителей Москвы скрининге, выявляющем группы риска хронических заболеваний на основе измерения уровня стресса[19].

   На протяжении девяти лет реформ, с которыми совпали годы тестирования, у пожилых людей уровень стресса постоянно повышался. Самый высокий уровень стресса из семи шкал теста отмечен именно по шкале «Я очень беспокоюсь о своей работе». Бесспорно, что трудовая деятельность является важным фактором адаптации пожилых людей в период выхода на пенсию, и значение этого фактора стало особенно возрастать в условиях социально-экономических реформ.

   Проблема медико-социального обслуживания пожилых за годы реформирования также обострилась. Это связано со многими факторами: система обслуживания и до реформ не удовлетворяла растущие в ней потребности, с приходом рыночных отношений изменился баланс бесплатных и платных услуг в пользу последних, ухудшилось материальное положение пожилых.

   Неблагоприятные демографические тенденции, которые наметились еще два десятилетия назад, а в годы реформирования еще более резко выразились, усугубили проблемы пожилых людей. К этим тенденциям прежде всего следует отнести так называемое демографическое одиночество пожилых. На протяжении последнего десятилетия разрыв в средней продолжительности жизни мужчин и женщин составлял около 10 лет и в 1994 г. достиг 14 лет [Численность населения Российской Федерации, 1993, с. 5].

   С другой стороны, вследствие роста нуклеаризации семей (в России около 70 % семей — нуклеарные) большинство пожилых людей проживают одиноко, без семьи. Демографическое одиночество обостряет проблемы бытового и медико-социального обслуживания одиноких пожилых людей. В то же время почти вдвое сократились объемы потребляемых бытовых услуг.

   В годы реформ наметилась еще одна негативная демографическая тенденция — темпы роста численности людей старше 80 лет опережают соответствующие показатели для более молодых людей нетрудоспособного возраста, т.е. женщин от 55 и мужчин от 60 до 79 лет [Шилова Л. С, 1996]. Медицинское обслуживание этой категории людей в три раза дороже, чем обслуживание остальных пожилых людей.

 

   Статистические данные по потребностям пожилых людей в

структуре и объеме медико-социальных услуг противоречивы,

поэтому обратимся к социологическим данным. По данным ни

жегородского исследования, 62 % пожилых могут себя обслужи

вать полностью, 12% — частично, 26 % — не могут обходиться

без посторонней помощи. Из тех, кто нуждается в бытовом об

служивании и одновременно проживает в семьях, обеспечены

уходом 70 %, а среди проживающих одиноко — только 48 %. За

проживающими в семьях в 98 % случаев ухаживают родственни

ки, а в 2 % случаев — посторонние люди (за плату). За одиноко

проживающими и нуждающимися в обслуживании в половине

случаев>*аживают отдельно проживающие родственники, в 20 %

случаев — оаседи (беря на себя функции социальных работни

ков), в 12% случаев одинокие люди сами платят за свое обслу

живание.

 

   Структура потребностей в видах помощи имеет свои особенности. Для пожилых женщин характерна приспособленность к быту при ограниченной двигательной активности, а у мужчин двигательная активность выше, но больше потребность в бытовом обслуживании.

   В структуре мер социальной поддержки наиболее развиты меры Материальной помощи, но из тех, кому эта помощь положена, Реально ее получают, по данным того же исследования, 4,6 % — °т органов социальной защиты, 2,8 % — от внуков, 28 % — от Детей, 62,4 % — ни от кого не получают помощи.

   Мы видим, что потребности в бытовой и материальной помоги превышают предоставляемые реально услуги. Однако если бы Параллельно с государственными структурами оказание помощи пожилым людям было повсеместно развито в частном секторе, то более обеспеченные материально пенсионеры смогли бы себе помочь. Так, 8 % опрошенных согласились оплачивать медицинские услуги и 26 % согласны на платные бытовые услуги.

   Медико-социальное обслуживание одиноко проживающих по-жилых людей, число которых постоянно растет, становится все более сложной проблемой. У одиноких пожилых людей раньше чем у их семейных ровесников, возникают потребности в медико-социальных услугах, и они нуждаются в гораздо большем их объеме. Наконец, у одиноких людей раньше возникает потеря физической дееспособности. Из этой ситуации выход один — проживание в домах престарелых.

   По данным опроса, только 2,5 % одиноко проживающих пожилых людей согласны с этой перспективой. Идея проживания в современных домах для престарелых воспринимается очень негативно, и это социальная норма. По мнению самих престарелых людей и экспертов, работающих в этой сфере, к самым негативным факторам при оценке проживания в таких домах можно отнести отсутствие возможности выбора соседей при ограниченной практике отдельного проживания, большую численность проживающих, постоянное соседство с людьми, имеющими плохое состояние здоровья, и регулярную высокую смертность, которая производит удручающее впечатление на живущих там.

   Интересно, что 67 % опрошенных нравится идея о новом типе пансионатов для пожилых, состоящих не более чем из 10 отдельных квартир, в которых могли бы жить и супруги, а государство предоставляло бы им льготные медицинское и бытовое обслуживание и досуг. Однако только 15 % пожилых согласились бы жить в таких пансионатах. Престарелые люди до полного исчерпания своей дееспособности предпочитают оставаться в своих домах — так им легче переживать жизненные невзгоды и стрессы.

    Состояние здоровья пожилых наиболее наглядно иллюстрирует средняя продолжительность жизни, которая к 1994 году достигла самого низкого уровня для экономически развитых стран как по величине (63,88 года для обоих полов), так и по скорости падения (за пять предшествующих лет снижение на 5,84 года) [Вишневский А., Школьников В., 1997].

   Наряду с ростом хронических заболеваний в годы реформ началась интенсивная реставрация эпидемиологических заболеваний (инфекционных и паразитарных). Наложение одного типа заболеваемости на другой особенно характерно для пожилых людей. Выросла «сочетанность» хронических заболеваний. По данным социологического опроса, в Нижнем Новгороде сочетанность хронических заболеваний у пожилых и престарелых в среднем достигла 7,9 заболеваний на человека и зависит от возраста: 8,7 заболеваний в возрасте 60 — 64 года, 9,9 — в 70 —74 года, 7,7 — в возрасте 80 лет и старше.

   

   С возрастом респондентов растет значение субъективной оценки здоровья, которая отражает не только субъективное ощущение человека, но и наличие у него психологических ресурсов. В нашем исследовании по самооценкам группа с «хорошим» здоровьем составляет 4 %, с «нормальным для своего возраста» — 40 %, с «плохим» - 56 % {р < 0,001).

   Самооценка здоровья коррелирует с возрастом. Если взять оценку здоровья «нормальное для своего возраста», то чем выше возраст респондентов, тем больше доля тех, кто ее выбрал. Так, оценили свое здоровье как нормальное для своего возраста 20,3 % респондентов в возрасте 60—64 года, 34,7 % — в возрасте 85 лет и старше (р < 0,001). Соответственно с возрастом уменьшается доля тех, кто оценил здоровье как «плохое».

   С ухудшением функциональной дееспособности пожилых людей ухудшается и самооценка здоровья. Вместе с тем, у респондентов с возрастом также происходит улучшение самооценки здоровья при различных уровнях дееспособности. Например, у пожилых с удовлетворительными показателями дееспособности «плохое» здоровье отмечается в возрасте 60 — 64[20] года в 51,5 % случаев, а в возрасте 75 лет и старше — всего лишь в 26,6 % случаев.

   Та же тенденция прослеживается и в группах с ограниченной и неудовлетворительной дееспособностью. Что касается распределения пожилых людей по уровню функциональной дееспособности, то и по данному показателю отмечается, что 60 —64-летние респонденты с удовлетворительной дееспособностью (их 14%) считают, что они нуждаются в предоставлении социальной помощи на дому, в то время как респонденты с удовлетворительной дееспособностью в возрасте 75 лет и старше (8,2%) не высказывают потребности в обслуживании на дому.

   Таким образом, и в отношении объективной характеристики здоровья (сочетанность заболеваний, которая прослеживается по амбулаторным картам пожилых людей), и в отношении субъективных показателей здоровья (самооценка здоровья у людей с разным уровнем функциональной дееспособности) обнаруживается общая связь с возрастом респондентов: у пожилых людей первого послепенсионного пятилетия состояние здоровья хуже, чем у людей последующих возрастов. Это находит свое объяснение в том, что выход на пенсию сопровождается стрессовым состоянием, которое и становится пусковым механизмом заболеваемости.

   С возрастом у пожилых людей происходит адаптация к переменам в жизни, вызывающая снижение заболеваемости. Эта же тенденция отмечается и по статистическим показателям заболеваемости людей старших возрастных групп. Повышение заболеваемости отмечается также в предпенсионном пятилетии.

   Среди факторов, которые наиболее негативно влияют на состояние здоровья, пожилые люди в перечне из 15 параметров отобрали следующие (в порядке значимости):

 

1) плохой уровень медицинского обслуживания;

2) нервные перегрузки;

3) накопившаяся усталость;

4) недоступность нужных медикаментов;

5) плохое материальное положение.

 

   Обращаем внимание на то, что «материальное положение» вопреки сложившимся стандартам в нашем исследовании оказалось на пятом месте. Но следует иметь в виду, что в скрытом виде этот фактор присутствует и в «плохом медицинском обслуживании», и в «недоступности нужных медикаментов», если учитывать соотношение и качество платных и бесплатных услуг и лекарств.

   Фактор «материальное положение» у одиноко проживающих пенсионеров занимает второе место в рейтинге. У одиноких также повышается ранг фактора «одиночество». На вопрос: «Чувствуете ли вы себя одиноким человеком?» — положительно ответили 40 % одиноко проживающих пожилых людей и 8 % семейных. Женщины почти в три раза чаще испытывают чувство одиночества, чем мужчины.

   В этом же исследовании в оценке уровня удовлетворенности разными сферами жизни по 10 показателям выяснилось, что общий уровень удовлетворенности достаточно высокий: около 80 % удовлетворены жилищными условиями, отношениями с родными и близкими, отношениями с окружающими (первое, второе и третье места в рейтинге удовлетворенности), 70% — медицинским обслуживанием (четвертое место), 60 % — питанием (пятое место). В рейтинге неудовлетворенности 53 % не удовлетворены своим здоровьем (первое место), 40 % — материальным положением (второе место), 39 % — отдыхом (третье место). Показатели удовлетворенности разными сферами жизни у семейных пожилых людей намного выше, чем у одиноких. Но различия исчезают, если респонденты продолжают трудиться после выхода на пенсию.

   Сравнение субъективной оценки материального положения жителей России, по данным Всероссийского опроса 1995 г., с оценками своего материального состояния пожилыми в Нижнем Новгороде в том же году (формулировки вопросов были абсолютно схожи) показало полное совпадение при более высоких доходах у жителей России [Шилова Л. С, 1996]. Это позволяет сделать вывод, что пожилые легче адаптируются к материальным трудностям, чем другие категории населения, и они в меньшей степени влияют на состояние их здоровья, чем плохое медицинское обслуживание, нервные перегрузки и накопившаяся усталость (последнее можно обозначить в совокупности как нервное напряжение).

   Итак, нервное напряжение — еще один фактор проблемной ситуации пожилых людей и пусковой механизм развития хронических заболеваний. Уровень удовлетворенности — показатель, характеризующий характер адаптации и выявляющий те сферы, по которым адаптация затруднена или не осуществляется. Среди всех возрастных групп пожилые люди в силу накопленного жизненного опыта и навыков должны обладать наибольшими адаптационными ресурсами. Более сильное влияние на здоровье пожилых стрессов, а не материальных трудностей, которые приравнены к условиям выживания, естественно для поколения, которое имеет опыт адаптации в условиях войны и послевоенной разрухи. <...>

   По данным вышеупомянутого скрининга, проведенного в 1986— 1995 годах в Москве, уровень стресса у людей старших возрастных групп на протяжении девяти лет исследования был самым высоким в сравнении с остальными группами населения и постоянно повышался, особенно в группе 60 —70-летних, после 70 лет уровень стресса незначительно снижался, что не отразилось на средних показателях стресса по всей группе пожилых. В то же время по существующим стандартам динамики уровня стресса населения в развитых странах пик стресса приходится на 30 — 40 лет, а в последующих возрастах его уровень снижается [Crown S., Crisp A.H., 1979].

   В России у пожилых людей за годы реформ возросло число стрессоров, среди которых наиболее сильным являются переживания по поводу потери работы. Эти данные совпадают с данными о психологическом самочувствии в мониторинге ВЦИОМа, по данным которого старшее поколение характеризуется самым высоким уровнем тревожности и нервного напряжения [Экономические и социальные перемены, 1993, с. 11 — 13].

   По данным нижегородского исследования, психологическое состояние пожилых представлено такими данными: 78,5 % респондентов отметили, что ощущают постоянное бессилие перед различными обстоятельствами, 58 % считают себя нервными и раздражительными, 53 % пожаловались на бессонницу и прерывание сна кошмарами, 51 % — тяжело переносят трудности, 34 % — потеряли способность что-либо решать, 30 % — спорят, зная, что °ни неправы. Психически здоровыми среди опрошенных можно считать 37 %, у 39 % имеется астеноневротическая симптоматика, У 12 % — невротические депрессии, у 10 % — алкоголизм, у 2 % — психозы. У женщин самооценки психического состояния хуже, Чем у мужчин (р < 0,001). Психическое состояние одиноких также Намного хуже, чем семейных пожилых, но опять же, если пожилые люди продолжают работать, то различия в семейном положении сглаживаются.

 

    Состояние психологической дезадаптации усиливается потерей социального статуса, сужением круга социальных связей. Переживания по поводу реформирования духовных ценностей, распада Союза, потери сплоченности между поколениями и среди всего населения, по поводу преступности — столь велики, что эти моменты общественной жизни последних лет перечисляются пенсионерами в ответ на вопросы о том, что произошло в их жизни за последние пять лет, как факты личной биографии. Оценка политической ситуации в стране у большинства опрошенных вызывает агрессивность и волнение.

   Важным показателем социального самочувствия и здоровья пожилых людей является отношение к срокам продолжительности жизни. Поскольку у каждого человека одновременно есть мотивация и желание прожить как можно дольше и нежелание этого, мы предоставили респондентам возможность самим сформулировать мотивы положительного и отрицательного отношения к срокам максимальной продолжительности жизни. Число мотивов нежелания жить как можно дольше оказалось больше, чем число позитивных мотивов максимальной продолжительности жизни.

   Основной мотив желания прожить как можно дольше — «сделать как можно больше для родных и близких». Мнение, что «жить как можно дольше — это естественное стремление каждого человека» высказали треть опрошенных. Еще треть среди мотивов максимальной продолжительности жизни указали совсем не оптимистическое обоснование — «умирать страшно», в этом мотиве скрыты не только неподготовленность к умиранию атеистов, но и все та же боязнь беспомощности и болезней.

   Воля к жизни, которая, по мнению психологов, является определяющим фактором роста сроков продолжительности жизни, у одиноких выражена заметно слабее, чем у семейных пожилых. Среди мотивов жить как можно дольше они в три раза реже выбирают «многое в жизни не успел» и в два раза чаще семейных выбирают мотив нежелания жить как можно дольше — «с некоторого возраста жить неинтересно». Примечательно, что в отношении желаемых сроков продолжительности жизни разница между одинокими и семейными невелика. Так, практически одинаковое число респондентов из обеих групп указали, что не хотят жить как можно дольше из-за боязни болезней и беспомощности (соответственно, 73 % одиноких и 68 % семейных), «не хочу быть обузой родным» — 57 и 54 %, «жить стало трудно и страшно» — 38 и 35 %• Как видим, статус долгожителя одинаково непривлекателен и для семейных, и для одиноких людей.

   Если в обществе низка ценность долголетия, то снижается и ценность здоровья. Поэтому среди пожилых — той части населения, которая более других обременена болезнями, — около 60% считают, что «здоровье — это, конечно, важно, но иногда приходятся забывать об этом ради, например, дополнительного заработка», а 76 % пожилых признались, что о здоровье они не заботятся. Остальные ответили, что заботятся тогда, когда здоровье ухудшается.

   Главная цена реформ, которую заплатило все население, но в большей степени пожилые люди, — потеря здоровья и постоянное состояние нервного напряжения. Максимальная продолжительность жизни, статус пожилого человека в нашем обществе перестади быть социальной ценностью.

 

* * *

 

   В начале 90-х годов [XX века] в экономически развитых странах поднимался вопрос о преодолении неравенства пожилых в показателях здоровья и удовлетворении основных жизненных потребностей. В 1994 г. ВОЗ обратилась к исследователям с рекомендациями изучить факторы качества жизни пожилых, возможности повышения мобильности и улучшения психологического и психического состояния, перестройки структуры и формы оказания медико-социальной помощи на дому [Hermanova H.M., 1995]. ВОЗ призвала также изучить влияние политики на состояние психологического напряжения, возможности для сохранения человеческого достоинства и повышения роли пожилых в обществе.

   Эти задачи в той же степени актуальны и для нашей страны. Нам кажется, что развитие в социальной политике таких направлений, как обеспечение пожилых соответствующими рабочими местами, удовлетворение их потребностей в объеме и структуре медико-социальной помощи на дому, расширение служб психологической помощи, которые способствуют адаптации людей позднего возраста к условиям рыночной экономики, должно осуществляться за счет рыночной экономики. В экономически развитых странах для преодоления дефицита средств на социальные программы стимулируется привлечение частного сектора к участию в социальной политике. С этой целью разработано множество моделей сотрудничества государства и частного сектора. Кроме того, практика расширения субъектов социальных программ способствует росту сопереживания общества проблемам пожилых людей и росту их авторитета.

   Сегодня в решении проблем пожилых людей все усилия направлены в основном на поддержание экономического положения, тогда как развитие перечисленных выше направлений могло бы одновременно оптимизировать средства, выделяемые на социальные программы, и преодолеть запаздывающую модернизацию нашего общества в сфере социальной политики.

 

 

 

ПСИХОЛОГИЯ СТАРОСТИ И СТАРЕНИЯ

 

ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ПСИХОЛОГИИ ПОЗДНЕГО ВОЗРАСТА

 

Б.Г.Ананьев

К ПРОБЛЕМЕ ВОЗРАСТА В СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ[21]

 

   Возрастные характеристики индивидуального развития человека есть характеристики временные. Как и всюду, в индивидуальной жизни время определяется материальными процессами, структурой и динамикой развивающейся материальной системы, одной из форм существования которой является время. Неотделимость времени, как и пространства, от движущейся материи имеет капитальное значение и для понимания так называемого биологического времени функционирования отдельных органов и их констелляций, онтогенетической и филогенетической эволюции целостных систем. Возраст чаще всего определяется как длительность существования того или иного тела, материальной системы, вида, реакций и т.д. Так, например, Я. Ф.Аскин пишет, что «понятие возраста синонимично длительности» [1966, с. 88] и, следовательно, относится к количественным характеристикам биологического времени. Эта метрическая характеристика биологического времени выражает существенные свойства не только онтогенетического развития, но и филогенетического ряда, к которому относится данный онтогенез.

   Возраст отдельного организма можно рассматривать как одну из интегральных его характеристик, измеряемых масштабом средней продолжительности жизни всех индивидов данного вида. Среди млекопитающих Homo sapiens занимает одно из самых первых мест по продолжительности жизни, а среди приматов — первое место. По отношению к наиболее высоким из них по уровню развития, например шимпанзе, продолжительность жизни человека превышает в 3,5 —4 раза величину как средней, так и максимальной продолжительности их жизни. Это явление объясняется увеличением коэффициента цефализации в человеческом развитии (сравнительно с другими приматами) под влиянием труда, языка и других социально-исторических факторов.

   Это влияние усиливается по мере исторического развития, и увеличение средней продолжительности жизни индивида вполне правомерно рассматривается как один из показателей социального прогресса и совершенствования Homo sapiens. Тем не менее нельзя считать, что сущность возраста сводится лишь к длительности существования индивида, определяемой по отношению к средней продолжительности жизни вида Homo sapiens. Метрическое свойство времени далеко не исчерпывает эту сущность. Возраст не сводится только к сумме прожитых лет, к общему времени жизни индивида, к определенному моменту его существования.

   Другим свойством, не менее важным, чем метрическое, является качественная характеристика времени, его топологическое свойство — однонаправленность, одномерность, необратимость («стрела времени»). Именно это свойство представлено в процессе становления, его фазности, временной упорядоченности и последовательности состояния. Возраст есть определенность того или иного состояния, фаза или период становления, метрически определяемых по отношению к общему видовому эталону продолжительности жизни.

   Следовательно, возраст индивида соединяет метрическое и топологическое свойства времени: длительность существования (исчисляемого с момента рождения) и определенность фазы становления — периода развития индивида.

   Авторы современных классификаций (периодизаций) фаз жизненного развития человека стремятся, хотя и не всегда с достаточным успехом, сочетать обе временные характеристики в единой классификационной схеме. Примечательно, что расхождение между учеными в понимании основных фаз жизни (процесса становления) приводит к метрическим расхождениям в оценке продолжительности жизненных промежутков. Однако в любой из современных классификаций возрастов содержатся оба параметра времени — метрическое и топологическое, охватывающие весь жизненный цикл человека. Рассмотрим некоторые из этих классификаций. Одной из наиболее распространенных является классификация, используемая Дж. Бирреном, специально учитывающая продолжительность каждого из отрезков (промежутков) жизненного цикла человека. <...>

   Эта классификация фаз как возрастов не всегда выдерживается, так как выделение дошкольного периода (по социально-педагогическому признаку) нарушает такой принцип и тесно связано со ступенями общественного воспитания, принятыми в англоамериканских странах. Сомнительно слияние в один период отрочества и юности, вследствие чего юность фактически отождествляется с подростковым (пубертатным) периодом. Условность и произвольность такой (и других подобных) конструкций возрастов объясняется состоянием генетических исследований (в психологии человека).

   Интересна вместе с тем попытка определить продолжительность каждой фазы, учитывая их разнородность и закономерность возрастающей продолжительности более поздних фаз (сравнительно с более ранними). Эта закономерность не является чисто биологической, так как не имеет соответствий в онтогенезе других приматов, но также и не может трактоваться как чисто социальная особенность накопления индивидуального опыта в процессе онтогенетической эволюции. Сплав органического и культурного в индивидуальном развитии человека динамически проявляет себя в обоих параметрах времени человеческой жизни: по мере преобразования фаз жизни, периодов становления изменяется их продолжительность в современных исторических условиях. Действительно, следует учитывать при определении продолжительности пубертатного периода закономерность ускорения общесоматического и полового созревания, а при определении продолжительности некоторых периодов зрелости, напротив, замедления процессов старения в современных исторических условиях.

   Классификация Дж. Биррена, однако, не является единственной пробой сочетания обоих параметров времени в возрастной классификации. Другой, причем более фундаментальной, пробой является классификация Д. Бромлей, предложенная в 1966 г. [Bromley D., 1966]. В ее классификации собственно возрастом называется длительность той или иной стадии жизни, которых она насчитывает 16. В свою очередь стадии являются основными моментами общих циклов человеческой жизни, к которым она относит эмбриогенез (период беременности), детство, юность, взрослость, старение, старость. Метрически оцениваются не эти общие циклы, а составляющие их стадии, каждая из которых подробно характеризуется ею на основании экспериментальной психофизиологии и социальной психологии. Стадии и циклы являются качественным описанием процессов становления, которым соответствуют диапазоны колебаний длительности этих состояний развития. Поэтому, несмотря на терминологическое ограничение в возрастных характеристиках, мы имеем основание рассматривать классификацию Д. Бромлей как новую возрастную периодизацию-

   Первым циклом, охватывающим четыре стадии первоначального развития индивида, является внутриутробный период с его сменой последовательных состояний (зигота -> эмбрион —> зародыш —> рождение). Длительность этого цикла измеряется по продолжительности периода беременности и существования индивида в материнской среде.

   Все последующие стадии измеряются по продолжительности от момента рождения.

   Второй цикл (детство) охватывает три стадии: младенчество (от рождения до 18 месяцев), предшкольное детство (от 19 месяцев до 5 лет), раннее школьное детство (от 5 до 11 — 13 лет). Каждой из этих стадий Д. Бромлей дает определенную социальную и психофизиологическую характеристику, усложняющуюся по мере становления личности. <...>

   Четвертый цикл, наиболее полно охарактеризованный на основе новейших исследований, — взрослость. Он состоит из трех основных стадий: ранней взрослости (21—25 лет), средней взрослости (25 — 40 лет), поздней взрослости (40—55 лет). Средняя точка этого цикла развития находится, по Д. Бромлей, между 45 — 50 годами. Она выделяет в качестве особой переходной стадии предпенсионный возраст (55 — 65 лет в условиях современной Великобритании).

   Пятый, последний цикл — старение — включает три стадии: отставки, или удаления от дел (65 лет и более), старый возраст (70 лет и позже) и окончательный — болезни и смерти (максимум в условиях Великобритании — 110 лет при средней продолжительности жизни в этой стране, по данным 1965 г., мужчин — 68 лет, женщин — 74 года).

   Классификация Д. Бромлей интересна потому, что она делит периоды жизни на циклы и стадии, измеряемые различной продолжительностью в зависимости от жизненного содержания этих моментов становления. Она сделала серьезную пробу сравнительно-возрастной характеристики развития интеллекта, эмоционально-волевой сферы, мотивации и социальной динамики личности, оставляя в стороне морфологические сдвиги и возрастную динамику трудоспособности. Эта сторона развития, напротив, была выделена Г. Гриммом [1967] в качестве специфической основы для периодизации развития взрослого человека. Г. Гримм справедливо отмечает, что разделение человеческой жизни на те или иные отдельные отрезки вряд ли можно осуществить, исходя из одного какого-либо принципа, так как в каждом из периодов выдвигается другой, некоторый новый (по сравнению с предшествующим) принцип развития (вид питания, моторики, половое созревание, продуктивная деятельность и т.д.). Периоды внутриутробного развития определяются Г. Гриммом по метрико-антропометрическим критериям для всех моментов роста и созревания. Затем он особо выделяет период достижения оптимальной трудоспособности — трудоспособный возраст, как он называет взрослость. После наступления первых признаков обратного физического развития и снижения работоспособности отмечается своего рода ранний этап геронтогенеза. Старческий возраст Г. Гримм определяет как преодоление процессов разрушения со значительным снижением работоспособности. Затем наступает снижение деятельности органов ниже уровня, необходимого для поддержания жизни, — физиологическая смерть.

   Весьма примечательно, что классификация Г. Гримма строится чисто качественно, без метрических определений продолжительности каждой из фаз, хотя им указываются верхние пороги или границы главнейших из них. По мнению Г. Гримма, «числовые выражения для определения временнь'гх границ периодов... возможны только для первых периодов» [1967, с. 12]. Чем более поздним является период роста и созревания, тем менее определенными становятся величины, характеризующие его начало (нижний порог) и окончание (верхний порог), т. е. переход к следующей ступени. Что касается взрослости или зрелости, определяемых им как период трудоспособности, то автор замечает следующее: «Длительность периода трудоспособности резко колеблется в зависимости от индивидуальных качеств и величины нагрузки. Что касается функции воспроизводства, то у женщин начиная с 35-летнего возраста происходит заметное снижение плодовитости. Климактерий у женщин с постепенным прекращением менструаций представляет гораздо более отчетливую пограничную зону и наступает около 48 лет. У мужчин эта граница выражена менее отчетливо. Такой спорный показатель, как «перелом в работоспособности, может, во всяком случае, не выступать на передний план, так как он в гораздо большей мере зависит от неблагоприятных условий работы и в условиях высокоразвитого производства, отвечающего требованиям гигиены труда, он вряд ли проявляется в виде "перелома". Естественно, что с возрастом у мужчин все в большей степени проявляются симптомы физического регресса, которые в конечном счете могут привести к инвалидности. Однако возрастные границы работоспособности могут колебаться от 50 до 80 с лишним лет» [там же, с. 12].

   Г. Гримму, как видим, не удалось исключить длительность фаз из общего описания процесса становления. Взаимосвязь обоих параметров времени входит, следовательно, в любое определение возрастных характеристик. Однако поставленный Г. Гриммом вопрос о нарастающем усилении возрастной и индивидуальной изменчивости в периоды зрелости и старения заслуживает особого внимания. Дело в том, что индивидуальное развитие человека не сводится лишь к онтогенетической эволюции, реализующей определенные филогенетические программы. Индивидуальное развитие одновременно выступает и как социально обусловленный жизненный путь человека, как история становления личности в конкретном обществе, на определенном этапе его исторического развития.

   Жизненный путь человека, начинающийся с процесса формирования личности в семье и различных звеньях общественного воспитания, имеет своим основным содержанием развитие деятельности человека в обществе. Начало деятельности (старт), ее развитие по мере накопления жизненного и трудового опыта и достижение наибольшей продуктивности в производстве материальных и духовных ценностей (пик, или оптимум деятельности), наконец, прекращение деятельности (финиш) — все это основные моменты развития человека как личности и субъекта деятельности.

   Структура жизненного пути и его временные характеристики определяются общественно-классовым статусом личности, ее функциями и ролями в определенном обществе, в конкретной общественно-исторической формации. Поэтому как структура жизненного пути, так и основные его моменты (старт, оптимумы, финиш) изменяются в ходе исторического развития от поколения к поколению.

   Одни и те же онтогенетические свойства, в том числе и возрастные, функционируют с разными скоростями в зависимости от поколения, к которому принадлежит данный индивид. В общественном развитии человека важное значение имеет время жизни поколения в определенную эпоху, модифицирующее те или иные возрастные особенности. Это обстоятельство прежде всего сказывается в умственном отношении, поскольку объем информации удваивается в [XX] столетии с каждым десятилетием. Поэтому в одни и те же промежутки времени интеллектуальное содержание, в том числе и объем знаний и система интеллектуальных операций, существенно изменяются с общим прогрессом образованности и культуры. Однако влияние общественно-исторического развития на темпы индивидуального развития не ограничивается лишь приростом емкости интеллекта, но распространяется на весь процесс этого развития. Имеются данные об увеличении почти с каждым поколением не только средней, но и нормальной продолжительности жизни человека. Установлено, что в [XX] столетии (сравнительно с XIX в.) [изменились] темпы и сроки как завершения созревания, так и начала старения. Установлено явление ускорения, или акселерации, общесоматического и нервно-психического созревания, а вместе с тем более позднего наступления климактерического периода и общее замедление процессов старения. В связи с этим изменяется длительность тех или иных возрастных стадий, увеличивается общая продолжительность юности и взрослости. Следовательно, как и в отношении длительности, так и в отношении моментов становления, т. е. обоих параметров времени индивидуального развития, проявляется влияние исторического времени на это развитие.

   Возраст человека следует рассматривать как функцию биологического и исторического времени. Как человек в целом, так и его Временные характеристики, в том числе и возраст, есть взаимопроникновение природы и истории, биологического и социального. Поэтому возрастные изменения тех или иных свойств человека являются одновременно онтогенетическими и биографическими. Следует считать односторонними и устаревшими представления о возрастных особенностях человека как чисто биологических феноменах. Фактор возраста, который рассматривается в психологических исследованиях, является в действительности суммацией разнородных явлений роста, общесоматического, полового и нервно-психического созревания, зрелости или старения, конвергируемых со многими сложными явлениями общественно-экономического, культурного, идеологического и социально-психологического развития человека в конкретных исторических условиях. Таким предстает фактор возраста и в интересующей нас области. Возрастные изменения сенсорно-перцептивных процессов, рассматриваемых ниже, могут быть правильно поняты лишь в свете диалектической взаимосвязи органического и социального в психическом развитии человека.

   Известным основанием для постановки этого вопроса явились значительные поиски в истории психологии и социальной психологии. С разработкой их проблем в психологию вошла категория исторического времени, являющегося параметром общественного развития и одной из характеристик исторической эпохи, современником которой является данная конкретная популяция и исследуемая личность.

   События в жизни отдельного народа и всего человечества (политические, экономические, культурные; технические преобразования и социальные конфликты, обусловленные классовой борьбой; научные открытия и т.д.) определяют даты исторического времени и определенные системы его отсчета.

   Историческое время, как и все общественное развитие, одним из параметров которого оно является, оказалось фактором первостепенного значения для индивидуального развития человека. Все события этого развития (биографические даты) всегда располагаются относительно к системе измерения исторического времени (исторические даты). Объективные социально-экономические различия между событиями в ходе исторического развития определяют различия между поколениями людей, живущих в одной и той же общественной среде, но проходивших и проходящих одну и ту же возрастную фазу в изменяющихся обстоятельствах общественного развития. Возрастная изменчивость индивидов одного и того же хронологического и биологического возрастов, но относящихся к разным поколениям, обусловлена, конечно, социально-историческими, а не биологическими (генотипическими) причинами [Birren J., 1964, с. 29]. (В качестве примера можно сослаться (в извлечениях) на статистические данные ряда американских авторов об изменении среднего возраста мужчин и женщин, впервые вступающих в брак (время их первого брака), приведенные Дж. Бирре-ном. Он отмечает постепенное снижение («омолаживание») величин, более резко выраженное у мужчин. В 1890 г. средний возраст для женщин равнялся 22,0 годам, а для мужчин — 26,1 годам. В 1949 г. для женщин этот возраст был равен 21,5, а для мужчин — 24,3. Зато уже в 1959 г. средний мужской возраст оказался равным 22,3 годам, между тем как средний женский возраст снизился незначительно — до 20,2 года. Не менее интересны данные о среднем возрасте обследованных супругов, когда был заключен брак первого (старшего) из их детей. В 1890 г. потенциальной бабушкой женщина становилась (в среднем) в 55,3 года, а в 1959 г. в 47,1 года. Соответственно и мужчины становились потенциальными дедами: в 1890 г. — в 59,4 года, а в 1959 г. — в 49,2 года, т.е. на 10 лет раньше.)

   В психологии было найдено много фактов, свидетельствующих о зависимости конкретных психических состояний и процессов индивида от исторического времени. Установлено, например, что системы произвольной памяти в течение воспоминаний зависят от расположения их относительно «оси» исторического времени.

   В социальной психологии имеются многие данные о быстрой смене перцептивных установок людей в зависимости от хода исторического времени. Восприятие человека и социальных групп человеком (социальная перцепция) всегда соотнесены с особенностями исторической эпохи и жизни народа: они могут быть измеряемы и с помощью системы исторического времени. Такое измерение распространяется на всю сферу эстетического восприятия; историзм человеческого восприятия распространяется фактически на все вещи и предметы, созданные людьми в процессе общественного производства и образующие искусственную среду обитания, расположившуюся в естественной среде обитания (природе).

   Историческое время, как таковое, конечно, издавна изучается в общественных науках. Но глубокое проникновение исторического времени во внутренний механизм индивидуально-психического развития стало предметом исследования лишь новейшей психологии, и оно послужило определенным основанием для постановки вопроса о генетических связях в этом развитии.

 

Л. И. Анцыферова

        НОВЫЕ СТАДИИ ПОЗДНЕЙ ЖИЗНИ: ВРЕМЯ ТЕПЛОЙ ОСЕНИ ИЛИ СУРОВОЙ ЗИМЫ?[22]

   За последние десятилетия в ряде стран мира значительно увеличилась продолжительность жизни человека, многие достигают возраста 90 и более лет. В результате этого поздний возраст человека представляется психологу уже не как короткий и тягостный отрезок жизни больных и беспомощных людей, но как значительный по своей продолжительности и социально-психологической значимости период индивидуального пути личностей, не желающих существовать на «обочине» жизни. Период этот недостаточно охвачен научными исследованиями. Если первые 25 — 30 лет жизни человека детально изучены, разбиты на многочисленные стадии и этапы, в рамках которых выделены характерные для них проблемы и кризисы, то столь же длительный отрезок поздней жизни выступает недифференцированным, расплывчатым, во многом непознанным.

   Чтобы ярче представить предмет изучения, некоторые психогеронтологи обращаются к воспоминаниям своего детства, в которых большое место занимают образы старых людей. Так, К. Свенсон (С. Swenson) описывает маленький городок, по улицам которого он идет со своим прадедом. Они идут мимо скамеек, на которых сидят старики-патриархи, и каждый прохожий обращается к старым людям со словами привета. Это почтительное отношение подтверждает общественный статус стариков, их почетное место в социуме. Несколько десятилетий назад в современном обществе получил распространение иной образ стариков как бесполезных и обременяющих общество людей. В то же время психологические исследования наших дней воссоздают, например, такие образы людей позднего периода жизни: они преуспели в жизни, накопили богатый опыт, но желают получить новейшие знания в области своей или смежной профессии и идут в колледж, не стесняясь своего возраста. Находясь в предпенсионном возрасте или миновав его, они тем не менее строят обширные планы на будущее и реализуют многие свои замыслы. Но психологам приходится иметь дело и с другими стариками — пассивными и подавленными людьми, переживающими выход в отставку как трагическое событие жизни, с которым они не могут совладать. Такие люди в поздние периоды жизни — не изображения разных возрастных групп. Это представители разных личностных типов, неодинаково конструирующих свою жизнь и прибегающих ко многим, подчас противоположным стратегиям преодоления жизненных трудностей.

   В настоящее время большинство людей нелегко переживают приближение 60 — 65 лет. Именно этими роковыми годами по легенде, рассказанной Свенсоном, более ста лет тому назад канцлер Бисмарк определил границу работоспособности человека, и она была принята многими государствами [Swenson С, 1983]. Между тем за это столетие в обществе произошли существенные изменения — улучшились сама жизнь, условия труда, большими успехами отмечено развитие медицины. Многие психологические исследования показывают, что большинство людей в постпенсионном возрасте сохраняют работоспособность, компетентность, интеллектуальный потенциал. «Новые старики», как стали называть в наши дни пожилых людей, отстаивавших свои права на активную жизнь в обществе, могут осваивать и новые профессии, совершенствоваться в сфере своего привычного дела. Результаты исследований, проведенных L.-M.Tollier (1983), указывают на то, что приблизительно 76 % людей, находящихся на пенсии, хотят продолжать работать. Многие из них находят новые занятия, что благотворно сказывается на их здоровье и удовлетворенности жизнью. О.Сегерберг изучал жизнь 1200 человек в возрасте 100 лет. Он приводит высказывание одного из участников исследования: «Мы должны помнить, что работа является биологической необходимостью». Свенсон, опираясь на данные своих работ и исследований Сегерберга, заключает, что «полезность» (или чувство полезности) и «работа» выступают главными факторами, которые обеспечивают и предсказывают значительную продолжительность жизни.

   Весьма показательны результаты лонгитюдного геронтологи-ческого исследования, проведенного в Бонне под руководством Х.Томе (H.Thomae) и У.Лер (U.Lehr). Оно было начато в 1965 г. В нем участвовали 222 человека. К 1977 г. число участников сократилось до 81 человека. Их возраст охватывал период от 72 до 87 лет. Психологов интересовало, в частности, как за прошедшие 12 лет у старых людей изменились показатели активности, приспособленности, побудительности (Anregbarkeit), какой стала способность управлять событиями своей жизни, какое настроение начало преобладать в поздний период жизни. Результаты показали, что у большинства стариков активность отнюдь не уменьшилась, сохранилась система побуждений, улучшился процесс адаптации, однако снизилась способность контролировать события своей жизни и ухудшилось настроение. В то же время у ряда других участников лонгитюда показатели формально-динамических характеристик снизились. Эти данные, как подчеркивают Лер и Томе, указывают на необходимость дифференциального подхода при разработке проблем психогеронтологии [Thomae H., 1988].

   Предварительное обобщение результатов доступных нам работ, касающихся психологии позднего периода жизни, позволяет выделить два личностных типа, отличающиеся друг от друга уровнем активности, стратегиями совладания с трудностями, отношением к миру и себе, удовлетворенностью жизнью.

   Представители первого типа мужественно, без особых эмоциональных нарушений переживают уход на пенсию. А между тем это событие психологи считают одним из трех предикторов скорой гибели людей пожилого возраста. Вторым предиктором является смерть одного из супругов, проживших вместе долгую жизнь. Третий предиктор — это переселение старых людей в дом престарелых, особенно если перемещение на новое местожительство происходит помимо воли индивида. ...Обратимся снова к проблеме вьгхода на пенсию или в отставку. У психологов действительно есть основания говорить о «шоке отставки». Отставка (или выход на пенсию) означает отделение человека от референтной ему группы, от того дела, которому он посвятил долгие годы. Работник теряет важную социальную роль и значимое место в обществе. Исчезает источник его социальных стимуляций, ухудшается материальное положение. Уходят из жизни друзья, которые могли бы оказать индивиду моральную поддержку. Существенно и то, что у человека резко меняется структура его психологического времени. В хронотопе личности резко уменьшается доля будущего времени, расширявшего ее жизненное пространство, являвшегося тем заслоном, который препятствовал мощной власти прошлого завладеть когнитивно-эмоциональной сферой индивида. На протяжении почти всего своего индивидуального пути человек привык жить планами, близкими и отдаленными целями, проектами и замыслами — разными формами будущего. Привлекая для решения задач, связанных с будущим, свое прошлое, смыкая будущее с прошлым, личность формирует собственное настоящее как поле актуальных мотиваций и активных действий. Между тем для многих пожилых людей отставка — это потеря будущего, за тонкими границами которого жизненный мир заполняется сферой неопределенности и бессодержательности. Прошлое, не будучи оттесняемым будущим, начинает господствовать над жизненным миром индивида. Власть прошлого над личностью, порабощаемой привычками, незабываемыми воспоминаниями, стереотипами и т.п., в образной форме выражена Р. Кастенбаумом (R. Kastenbaum). Прошлое, говорит он, пожирает новый момент еще до того, как этот момент обнаруживает свой уникальный характер [Datan N. et ah, 1987]. Только психологическое будущее с его перспективами и программами позволяет развиваться личности в поздний период жизни и обогащает ее настоящее новыми мотивациями. Исследования показывают, что многие пожилые люди, старающиеся справиться с «шоком отставки», обращаются к стратегиям, смягчающим патогенный характер кризисной ситуации. Широко используется техника «антиципирующего совладания». Она предполагает поиск новых путей включения в общественную жизнь, планирование свободного времени, предвидение негативных состояний и событий в период отставки. По данным Лер [Lehr U., 1983], у людей на седьмом-девятом десятке лет отмечается высокая активность, которая всегда связана с позитивной установкой на будущее. Люди, планирующие свою жизнь на пенсии, нередко воспринимают отставку как освобождение от социальных ограничений, предписаний и стереотипов рабочего периода. Под влиянием переживания свободы, перехода в слабоструктурированную область своего жизненного мира у личности выявляются новые способности, реализующиеся в увлекательных занятиях. Подобные случаи в своей психотерапевтической практике описывает Д.Маслоу (A. Maslow). Так, у одной из его пожилых пациенток, вынужденной вырабатывать новый жизненный уклад, внезапно проявились прекрасные художественные способности, о существовании которых никогда не подозревали ни окружающие, ни она сама [Maslow А., 1965, с. 157]. У многих индивидов выход на пенсию связан со стремлением передавать профессиональный опыт ученикам. Они испытывают тягу к воспитанию нового поколения, наставничеству. Занятие другим интересным делом, установление новых дружеских связей, сохранение способности контролировать свое окружение порождают удовлетворенность жизнью и увеличивают ее продолжительность.

   В то же время психологи выявили второй тип людей, вышедших на пенсию. В постпенсионный период у них развивается пассивное отношение к жизни, они отчуждаются от окружения, сужается круг их интересов и снижаются показатели тестов интеллекта. Они теряют уважение к себе и переживают тягостное чувство ненужности. Эта драматическая ситуация — типичный пример потери личностной идентичности и неспособности человека построить новую систему идентификаций. Почему же эти люди так тяжело переживают свой поздний возраст, не борются за себя, погружаются в прошлое и, будучи физически здоровыми, быстро дряхлеют? Причин такой неблагополучной старости много. Можно предположить, что их привычные жизненные стратегии не включали приемов активного совладания с трудностями. Неспособность контролировать окружающие события обусловила восприятие жизненного мира лишь как источник непреодолимых трудностей и неприятностей. Но есть еще один мощный — социальный — фактор, негативно влияющий на жизнь людей в позднем возрасте. Это широко распространенный в современном обществе стереотип «старости», «стариков, бредущих по "обочине" жизни». По мнению Томе, быстрые инволюционные процессы, обнаруживающиеся у людей в ранний постпенсионный период, — результат их неспособности противостоять мощному влиянию социальных стереотипов. Их интериоризация приводит к негативным изменениям еще совсем недавно активных и здоровых людей.

   О зловещем значении насильно навязываемых людям убеждений свидетельствуют воспоминания бывших узников фашистских концлагерей. <...> Охранники изо дня в день внушали узникам, что У них нет никакой надежды на освобождение, нет выбора и лишь смерть может открыть дверь лагеря. В конце концов некоторые люди стали испытывать чувства безнадежности и беспомощности, что приводило к их быстрой гибели. Другие узники изобрели особую стратегию жизни: они отыскивали в экстремальной ситуации области, в которых оказывались под их контролем некоторые важные аспекты лагерной жизни. Поддерживаемое таким образом чувство Контроля помогло им выжить [Langer E., Rodin /., 1976, с. 192].

 

    Возвращаясь к проблеме позднего возраста, подчеркнем, что распространенные в наши дни стереотипы «старости» применимы лишь к конечным этапам постпенсионного периода. На первых же этапах, которые могут длиться десятилетиями, люди сохраняют работоспособность и желание приносить пользу обществу. У «молодых стариков», кроме большого профессионального опыта, закрепился в форме личностных характеристик и позитивный опыт жизни. Они отличаются реалистическим подходом к событиям, способностью преодолевать жизненные трудности без ненужной агрессии и тревоги. Они могут многому научить менее опытных работников и в то же время готовы в случае необходимости учиться сами. По словам Свенсона, время поздней жизни должно стать «периодом респектабельности». Но для этого пожилым людям необходимо приложить усилия, чтобы изменить общественное мнение. В настоящее время в ряде стран «новые старики» все громче заявляют о себе. Поддерживая идеи о повышении общественного статуса «новых стариков», Б.Скиннер (В. Skinner) цитирует Цицерона: «Старый возраст почитается только при условии, что он защищает себя, поддерживает свои права, не подлизывается ни к кому и до последнего дыхания управляет своей областью» [Skinner В., 1983].

   Означает ли все вышесказанное, что у людей до глубокой старости сохраняется ясный ум и желание жить, что их интеллект продолжает развиваться и порождать новые идеи? Эти проблемы широко обсуждаются в психогеронтологии и психологии развития. Вопросы ставятся так: каково своеобразие интеллекта у индивида в позднем периоде жизни, что мешает проявлению способностей старых людей? В своем обзоре работ по вопросу устойчивости и изменчивости интеллекта в процессе жизни Н.Датэн (N.Datan) с соавторами приводят разные точки зрения. Одни психологи доказывают, что «нет возрастных различий в интеллектуальной компетентности» [Datan N. etal, 1987, с. 116] и лишь пониженная мотивация препятствует ее высокому проявлению у старых людей. Другие психологи, ссылаясь на данные интеллектуальных тестов, доказывают, что в постпенсионном возрасте интеллект снижается. Однако многие ученые подвергают критике заложенный в тестах подход к мышлению: согласно этому подходу, высшей формой интеллекта является формально-логическая мысль. То есть, по мнению Ж. Ля-буви-Вьеф (G.Labouvie-Vief), игнорируются глубинные пласты мышления, их особая «логика», которая актуализируется у пожилых людей. Изучая ход выполнения тестов интеллекта в разные периоды жизни, психологи показывают, что индивиды на этапе поздней жизни относятся к тестовым заданиям как к жизненным проблемам, они персонализируют их, дают им несколько интерпретаций, видят возможность разных ответов. Они опираются на интуитивные процессы, прибегают к метафорам, выходят за пределы данной им информации. Ответ, построенный лишь на формально-логическом мышлении, представляется им бедным и односторонним.

   Разумеется, у многих людей на заключительных этапах поздней жизни возникают существенные дефекты в интеллектуальной сфере, особенно в области памяти. Но и в этом случае активно-преобразующее отношение к себе индивида помогает ему частично компенсировать снижающиеся интеллектуальные возможности. В этом отношении несравненным примером является опыт Скин-нера. Он начал профессионально наблюдать за собой в очень поздние годы. По мнению Скиннера, в это время процессы развития у человека прекращаются: не реализуется более внутренний потенциал, не раскрываются латентные структуры, не повышается эффективность поведения. Эти положения на первый взгляд расходятся с его самонаблюдениями. Ученый говорит о новых идеях, осеняющих его ночью, об оригинальных мыслях, неожиданно возникающих у него во время лекций. Однако он считает, что эти идеи — результат постоянного развития социальной действительности, общества. Старый же человек лишь интериоризует в субъективно-индивидуальной форме эти идеи, но в то же время чувствует себя их источником. Иногда ученый обнаруживает, что необычная мысль, осенившая его, уже была высказана им несколько лет назад. Все эти положения представляются справедливыми, но только частично. Вряд ли можно отрицать творческий характер повторно высказанной мысли: ведь по прошествии многих лет она возникала в новом контексте, актуализировалась применительно к новой проблеме, а значит, наполнилась иным содержанием.

   Наблюдая за собой, Скиннер отмечает значительные дефекты памяти и повышенную утомляемость. Но он не мирится со своими возрастными изменениями, а вырабатывает стратегии их компенсации: часто забываемые вещи он заранее размещает так, чтобы они обязательно попадались ему под руку (например, вешает зонт на ручку двери); рядом с кроватью ставит магнитофон, чтобы немедленно записать пришедшую ночью в голову мысль. Эту стратегию Скиннер называет «психологическим протезированием окружения». Он перестраивает также способ вербального общения с окружающими, особенно с коллегами. Чтобы во время Длинного монолога собеседника не забыть свои возражения, замечания и дополнения, ученый выработал определенные формулы, позволяющие ему вежливо приостанавливать поток слов коллеги и делать нужное замечание.

   Старость — это быстрая, но не замечаемая самим субъектом Утомляемость. Она отрицательно сказывается на качестве работы, Приводит к ошибкам, которые индивид с изумлением обнаруживает позже. Когда Скиннер раздумывал над проблемой утомляемости в позднем возрасте, ему попались отчеты об обнаруженных в Гарвардской библиотеке документах, относящихся к концу второй мировой войны. Среди них оказался весьма любопытный для психологов документ. В нем содержался приказ Гитлера, адресованный нескольким оставшимся в Германии ученым. Они должны были выяснить, почему умные и компетентные люди принимают плохие, неверные решения. Ученые ответили, что основной причиной явилось сильнейшее умственное утомление, и перечислили его признаки. После этого Гитлер издал приказ: любого офицера с подобными признаками немедленно направлять на отдых.

   Многие из выделенных признаков психолог обнаружил и у себя, дополнив список индивидуальными наблюдениями (ошибки в письме, при игре на пианино, чертыхание, склонность порицать других за допущенные в делах промахи, тенденция работать значительно дольше, чем обычно, и т.д.). Восприятие этих признаков индивидом, которому известно их значение, позволяет человеку вовремя прервать свою деятельность, расслабиться, чтобы затем снова работать продуктивно.

   Конечно, все компенсирующие стратегии не могут предотвратить наступление периода дряхлой старости, когда человеку уже трудно обойтись без помощи других. Для некоторых стариков одна из самых тяжелых ситуаций в жизни — это переселение в дом престарелых. Как бы ни был благоустроен интернат, люди теряют там возможность контролировать события, принимать решения, ини уже не могут строить собственные планы и реализовывать их. Ученые пытаются разработать приемы психологической помощи обитателям интернатов и найти средства повысить их активность. Позитивная роль возможности контролировать хотя бы некоторые сферы своей жизни выявилась в одном из экспериментов. Исследования заключались в следующем. Обитателей (в возрасте от 65 до 90 лет) одного из весьма благополучных интернатов разделили на две группы, перед каждой выступил директор. Участникам первой группы он сообщил, что они имеют значительные права в своем доме, хотя многие ими и не пользуются. Так, они могут приглашать к себе друзей и сами посещать их; планировать разные социальные мероприятия; распределять свое время так, как им удобно; им не запрещается переставлять мебель в своих комнатах по собственному усмотрению. Сообщалось также, что для них закуплено много красивых растений, понравившееся они могут выбрать и выращивать сами. Выступая перед второй группой, директор подчеркивай, что весь персонал дома с любовью относится к каждому обитателю, сестры и няни охотно выполнят любые их поручения. Если кому-то понадобится помощь, она немедленно будет оказана. В заключение няни вручали каждому участнику какое-нибудь красивое растение. Иными словами, речь перед первой группой была направлена на стимуляцию активности жителей интерната. Директор выделял некоторые области их жизни, за которые они должны были сами нести ответственность. Их побуждали расширять контакты с окружающими, проявлять инициативу. В речи же перед второй группой директор делал акцент на ответственности персонала.

   Всех участников эксперимента обследовали за неделю до его начала и через три недели после разных форм воздействия на старых людей. Результаты бесед с ними экспериментатора сопоставлялись с наблюдениями обслуживающего персонала. Члены первой группы сообщали, что они стали более активными, подвижными и ловкими. 48 % из них чувствовали себя более удовлетворенными жизнью, а некоторые даже называли себя счастливыми. Во второй группе позитивные чувства выразили лишь 29 % стариков. Врачи и няни также отмечали значительную разницу между двумя группами. 71 % из второй группы стал более слабым и пассивным [Langer E., Rodin J., 1976].

   Итак, исследования показывают, что увеличение продолжительности жизни в некоторых странах привело к появлению новых стадий в позднем возрасте человека. Пока критерии этих стадий не выявлены, мы будем говорить о всем периоде постпенсионной жизни. В периоды, предшествующие глубокой старости, представители постпенсионного возраста тяготеют к активной социальной жизни, стремятся поддерживать и расширять круг своих интересов, заботятся о поддержании межличностных связей. Они хотят и могут быть полезными обществу. В наши дни «новые старики» борются за свои права, твердо противостоят устаревшим социальным стереотипам. Длительную старческую жизнь они своими усилиями стремятся превратить в «долгую теплую осень». В то же время некоторая часть старых людей, выйдя в отставку, начинает жить бесцветной и пассивной жизнью. Можно предполагать, что и в период старости они продолжают пользоваться привычной для них техникой жизни — смиряться с негативными ситуациями, не пытаясь их изменить. Для таких людей старость — это прозябание, жизнь в «условиях суровой зимы». Дело психологов — детально исследовать поздний период жизни людей и помочь им сделать его респектабельным этапом, укрепляющим в обществе высшие ценности.

 

 

Т.Д. Марцинковская

ОСОБЕННОСТИ ПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ В ПОЗДНЕМ ВОЗРАСТЕ[23]

 

   Особенности психического развития человека в пожилом возрасте складываются из нескольких факторов, которые, хотя и относятся к разным категориям психологической науки, тем не менее тесно взаимосвязаны в своем влиянии на каждый период жизни человека. Речь идет прежде всего о механизмах и движущих силах психического развития, его нормативности, в том числе и в критические периоды, в динамике когнитивных процессов и содержания отдельных структур личности (в первую очередь «образа-Я»), а также о социально-психологических параметрах, связанных с изменением социальных ролей и адаптацией к ним.

   Некоторые из перечисленных факторов изучены достаточно хорошо (например, движущие силы, закономерности развития в этот период), другие — значительно хуже, хотя их значимость, особенно в последние годы, в связи с увеличением числа пожилых людей и серьезным ухудшением социальной ситуации в нашей стране, существенно возрастет. Прежде всего это касается механизмов психического развития в пожилом возрасте, нормативности их функционирования и тех отклонений, которые возникают при различных нарушениях данного процесса.

   Говоря о собственно психологических механизмах функционирования психики в пожилом возрасте, важно помнить о том, что психическое развитие в этот период связано с наложением двух факторов: изменение темпов развития и переориентация его механизмов совпадают по времени с критическим периодом, достаточно серьезным и эмоционально насыщенным. Важен и тот факт, что замедление темпа психического функционирования в этом возрасте совпадает с физическим угасанием, болезнями и соматическими отклонениями.

   Этот период, по данным психологов и психогенетиков, отличается и более высоким, чем в стабильные, литические периоды, индивидуальным разбросом. Причем индивидуальные различия связаны не только с чисто психологическими параметрами (самооценкой, уровнем развития познавательных функций, идентичностью и т.д.), но и с высокой вариативностью в доминировании социального или биологического параметра. Для одной группы пожилых людей их болезни, питание, уход за ними, условия проживания и экологическая обстановка имеют первостепенное значение, и именно этими факторами определяется их память, мышление, мнение о себе. Для другой группы пожилых эти факторы, при всей их важности, не являются доминирующими, их самочувствие главным образом зависит от социального статуса, востребованности, творческой активности. Такая вариативность сохраняется, как правило, около года — полутора лет, т.е. примерно от 59 — 60 лет до 61—62 лет. Для людей старшего возрастного периода большее значение имеет биологический фактор, а для младшего — социальный.

   Рассматривая особенности психологического кризиса пожилого возраста, необходимо прежде всего отметить, что, несмотря на многочисленные интерпретации его сути, практически все ученые (Э.Эриксон, Б.Г.Ананьев, В.Франкл, П.П.Блонский и др.) сходятся во мнении о том, что он связан с оценкой ценности и смысла прожитой жизни. Это осмысление, подведение итогов прожитой жизни и, в определенной степени, попытка в оставшееся время что-то изменить или компенсировать. Таким образом, кризис пожилого возраста с психологической точки зрения является таким же смыслообразующим, как и подростково-юношеский кризис, но гораздо более аффективно насыщенным и в чем-то более драматичным. В отличие от подросткового, когда человек только строит планы на жизнь и осмысляет ее перспективы, кризис пожилого возраста — это подведение итогов, а иногда и констатация того, что прожитые годы — бессмысленны. Недаром Эриксон назвал этот кризис «цельность личности — отчаяние».

   При анализе содержания данного смыслообразующего кризиса становится более понятным и то изменение в механизмах психического развития, которое происходит в это время. Прежде всего необходимо вспомнить о том, какие вообще механизмы на сегодняшний день открыты психологией. Это девять ведущих механизмов, частично связанных между собой или дополняющих друг друга: идентификация, конформизм, уход, отчуждение, агрессия, компенсация, интериоризация, эмоциональное опосредование и эмпатия.

   Если в ранние годы жизни на первый план выходили такие механизмы, как интериоризация (прежде всего культуры, знаний, правил и норм того общества, в котором живет ребенок), идентификация с окружающими и эмоциональное опосредование, то в пожилом возрасте эти механизмы уже почти не имеют прежнего значения. Новые знания формируются с большим трудом, их тяжело наполнить эмоциональными переживаниями, чтобы сформировались новые мотивы. Поэтому у людей пожилого возраста плохо формируются новые ролевые отношения, они трудно привыкают к новым ценностям и новым представлениям о себе и других.

   Этим объясняется и тот факт, что все происходящее в мире, как правило, сопоставляется со старым опытом и ассимилируется в его рамках. При этом любые изменения вызывают негативную реакцию, а потому и новое воспринимается как чужое, как «отклонение от доброго старого времени».

   Уменьшается и значение идентификации, так как группа общения (друзья, семья) уже создана и в этом возрасте уже почти не пересматривается. Это связано не только с приверженностью к старому опыту, о чем говорилось выше, но и с объективными ограничениями — оставшегося времени жизни, сил, энергии, круга общения, который сформирован и у сверстников. Существенно затруднена, а точнее — почти невозможна, и социальная идентификация, т.е. выбор новой социальной или национальной группы, к которой себя относит человек. Поэтому так сложна адаптация к новой среде (социальной, культурной, даже экологической) в этом возрасте. Таким образом, уменьшение роли прежних механизмов частично объясняет, почему сами пожилые люди часто сравнивают процесс старения с восхождением на гору, при котором подъем становится все круче, спутников, как и физических сил, — все меньше, но в то же время уменьшается и число вещей, которые остаются значимыми.

   <...> На первый план выходит механизм компенсации, прежде всего компенсации своих потерь — сил, здоровья, статуса, группы поддержки. Можно сделать вывод о том, что для нормального старения очень важно развивать у людей пожилого возраста именно этот механизм психической жизни. В то же время должен доминировать прежде всего адекватный и полный вид компенсации, т. е. этот механизм должен функционировать так, чтобы пожилой человек не уходил в мнимую компенсацию (обычно в свою болезнь), преувеличивая свои болезни и немощи, чтобы привлечь к себе внимание, вызвать интерес и жалость, а то и добиться более ощутимых материальных привилегий. С этой точки зрения становится понятной важность обучения новым видам деятельности, развитие креативности, появление нового хобби и любых форм творчества, так как с их помощью развивается полная компенсация. В то же время ригидность, трудности переключения, возрастающие в этом возрасте, препятствуют развитию нормальной компенсации. Препятствием является и сужение круга общения, загруженность других членов семьи, окружающих, что также не позволяет полностью реализовать этот механизм.

   Как правило, именно это является одной из самых распространенных причин тех отклонений, которые возникают в этом возрасте и приводят к включению других, более негативных механизмов психической жизни, прежде всего ухода, отчуждения и агрессии. Все эти механизмы, как правило, присутствуют у любого человека и проявляются в определенных, адекватных для их деятельности ситуациях, например уход от общения с неприятным человеком, агрессия в ответ на оскорбление и т.д.

   Говоря об отклонениях, мы подразумеваем доминирование какого-либо одного из этих механизмов, который начинает проявляться во всех, даже неадекватных для него ситуациях. Так, появляются нежелание новых контактов, даже боязнь их, стремление отгородиться от всех, в том числе и от близких людей, эмоциональная холодность, порой враждебность к ним. Такой уход от общения часто сочетается с постоянными упреками в адрес других и уверенностью в том, что пожилому человеку что-то недодали, что в ответ на его самоотверженную заботу и любовь заплатили черной неблагодарностью. С этим связаны обидчивость, конфликтность, желание настоять на своем и в малом и в большом. Отчуждение, уход и агрессия, часто проявляющаяся уже как деструктивность (например, участие в демонстрациях, митингах), являются важным показателем эмоциональной и личностной нестабильности, которые привели к фиксации на одном из непродуктивных механизмов психического функцио-нирования.

   Возможно сочетание агрессии с конформизмом, причем планы этих сочетаний чрезвычайно многообразны — от конформного принятия новых правил частной жизни и агрессии на уровне макрообщения до использования и принятия новых социальных ценностей и агрессии по отношению к близким людям. Конформизм может сочетаться и с эмпатией, когда пожилой человек старается привлечь и завоевать расположение окружающих заботой, лаской и вниманием к ним. Чаще всего этот механизм проявляется в частной жизни и работает, как правило, в благополучных семьях, где установлен достаточно тесный эмоциональный контакт между разными поколениями.

   Исследование механизмов психической жизни в позднем возрасте только начинается в полной мере. Однако уже первые работы показывают, что этот путь позволит не только лучше понять причины отклонений, но и помочь в их коррекции, ускорить и оптимизировать адаптацию пожилых людей к новому возрастному периоду, а также хотя бы частично преодолеть те негативные факторы, которые связаны с отрицательной оценкой своего жизненного пути.

 

 

А. Г. Лидере

КРИЗИС ПОЖИЛОГО ВОЗРАСТА: ГИПОТЕЗА О ЕГО ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ СОДЕРЖАНИИ[24]

 

   В возрастной психологии существует устойчивая точка зрения, что жизненный путь человека от рождения до смерти психологически надо делить на возрастные периоды и эпохи. Периодизация психического (и не только психического) развития человека — краеугольный камень возрастной психологии. Более того, фактически процедура периодизации конституирует сам предмет возрастной психологии. <...> При этом речь идет прежде всего о периодах. Что касается понятия эпох психического развития, то здесь Устойчивости взглядов нет.

   Мы присоединяемся к тем возрастным психологам, которые в Психологическом онтогенезе человека выделяют три эпохи: детство — зрелость — старость. Такой подход оставляет возможность включать в эпохи разное число периодов, по-разному компоновать архитектонику эпохи.

 

    Важно, что между эпохами есть границы. Например, понятно, что на границе детства и зрелости находится подростковый возраст. В самом деле, этот возраст совмещает в себе психологические характеристики как детства, так и зрелости, взрослости.

   Несколько сложнее представить границу между зрелостью и старостью. По аналогии с предыдущей границей здесь необходимо выделять такой понятный возрастно-психологический период жизни человека, который одновременно относился бы и к зрелости, и к старости. Сама зрелость как череда психологических возрастов состоит из первой (ранней) зрелости, кризиса середины жизни, второй (средней, или поздней) зрелости, кризиса старения и периода, который большинство называет пожилым возрастом (а некоторые — поздней зрелостью, впрочем, не выделяя после нее никакого другого возрастно-психологического периода). Последний период является первым возрастом эпохи старости и последним возрастом эпохи зрелости.

   Такая точка зрения помогает понять существующее разночтение в представлениях о кризисе старения. Дело в том, что понятие нормативного возрастно-психологического кризиса в возрастной психологии имеет два смысла — узкий и более широкий. В первом смысле, это граница, соединяющая два психологических возраста (одновременно и разделяющая их). В более широком смысле, возрастной кризис — это возраст, переходный от эпохи к эпохе. Например, есть подростковый кризис в узком смысле слова — это возраст около 10—12 лет, т.е. переход от младшего школьного возраста к собственно подростковому, а есть подростковый кризис в широком смысле слова — это весь подростковый возраст как переход от детства к зрелости.

   Аналогичные периоды необходимо выделять и на другой границе эпохи взрослости. Есть кризис старения в узком смысле слова — переход от второго зрелого возраста к пожилому возрасту, а есть чаще употребляемое более широкое понятие — кризис старения как сам пожилой возраст, где многие психологические характеристики зрелости «просвечивают» сквозь не менее зримые характеристики наступающей старости.

   Между прочим, можно предположить, что когда Д. Б.Элько-нин ввел понятие большого и малого возрастно-психологических кризисов и одним из больших назвал подростковый кризис, то он имел в виду как раз то, что большой кризис делит эпохи, а не только возрасты, хотя Эльконин никогда не говорил, что большой кризис — это целый возраст (подростковый в данном случае).

   Таким образом, старость как возрастно-психологическая эпоха состоит из нескольких возрастных периодов. Их минимум два — пожилой возраст и старческий возраст. Есть точка зрения, что в этой эпохе можно выделить три периода: некоторые добавляют период, который они называют долгожительством (по сути дела, факультативный, необязательный период человеческой жизни — многие ли доживают до этого возраста?).

   Другие ищут и выделяют более облигаторный период, называя его, например, периодом умирания. Оба подхода, вообще говоря, имеют основания. Есть и чисто формальный подход, например введение «первой старости», «второй старости» и т. п. (по аналогии с первой и второй зрелостью). (Обзор точек зрения на периодизацию старения и старости дает Б.Г.Ананьев [1972].) Во всяком случае, возрастные психологи каждый раз должны уточнять, идет ли разговор о старости как одном из периодов психологического онтогенеза или о старости как эпохе, как известном объединении психологических периодов.

   Удивительно, но сколько-нибудь расчлененного языка для психологического разговора об эпохах жизни человека нет. Для эпох по крайней мере неприменим столь любимый возрастными психологами язык с использованием терминов «ведущая деятельность», «социальная ситуация развития», «возрастно-психологи-ческие личностные новообразования».

   Попробуем высказать гипотезу, которая на материале особого формального анализа эпохи зрелости и переноса по аналогии результатов этого анализа на другие эпохи даст нам некоторое основание, метафору для психологического разговора о возрастно-пси-хологических эпохах жизни человека.

   Как известно, эпоха зрелости начинается с подросткового возраста. Каковы же главные психологические задачи подросткового возраста? Их лучше всех сформулировал Штерн. Это формирование идентичности подростка в трех основных сферах: «Я» как представитель определенного пола — половая идентичность; «Я» как представитель определенной профессии — профессиональная идентичность; «Я» как представитель определенной религии (или идеологии) — мировоззренческая идентичность. В этом смысле ведущей деятельностью подросткового возраста является «половозрастная идентификация» [Хасан Б. И., Дорохова А. В., 1999]. Основной же кризис эпохи зрелости находится не на границах эпохи, а внутри. Это кризис середины жизни. Очевидно, что психологическим содержанием этого кризиса является переидентификация\ Часто в этот период человек меняет работу, специальность, место жительства, расстается с семьей, изменяет свои взгляды на семейную жизнь, меняет религиозные (или атеистические) взгляды И пр. и пр. Исчерпанность одних жизненных смыслов и поиск других — вот второй (глубинный, содержательный) слой этого же Кризиса... [Массен 77. и др., 1997].

   Идентификация, переидентификация... А чем же заканчивается эта эпоха? Разидентификацией! Мораторием на идентификацию, идентификацией со знаком минус.

  

    Конечно, надо понимать, что переидентификация и разиден-тификация — это различные модусы идентификации. Идентификация как процесс построения и поддержания личностной идентичности идет всю человеческую жизнь. Что же тогда оттеняет этот термин-метафору — идентификацию со знаком минус, раз-идентификацию, мораторий на идентификацию?

   Дело в том, что особая работа по конституированию, сохранению, поддержанию идентичности личности в зрелом возрасте практически всегда происходит в условиях экспансии личности. Личность расширяет свой личностный мир, завоевывает новые «плацдармы» (термин В. М.Розина), усложняется. Личностный рост всегда понимался как особая работа личности («оправдание» себя личностью) в условиях выхода последней за свои пределы, границы, как принятие личности себя новой, усложненной, более богатой...

   Это относится и к периоду кризиса середины жизни: исчерпание (развенчание, отказ, отбрасывание, невозможность реализации и пр.) одних жизненных смыслов и упрочение, нарастание, принятие других, не менее значимых и не менее мощных. Преодоление кризисов середины жизни это, несомненно, продолжение жизненной экспансии. Старое же — жизненные цели, смыслы, задачи, ориентиры — отброшено или исчерпало себя: «Я забочусь о принятии нового, но не о сохранении старого...»

   Другое дело — кризис перехода от зрелости к старости. Обсуждая проблему ведущей деятельности в пожилом возрасте, мы писали [Лидере А.Г., 1998], что «в отечественной возрастной психологии, к сожалению, отсутствует общепризнанное определение и понимание ведущей деятельности позднего (пожилого) возраста и определение основных личностных новообразований этого возраста». Есть основания согласиться со следующим мнением. Несмотря на вариативность так называемых «здоровых типов старости», в каждом из которых основным содержанием жизнедеятельности пожилого человека становится разная, на первый взгляд, деятельность (общественная работа, деятельность внутри семьи, художественная самодеятельность, путешествия и пр.), ведущей для пожилого возраста является особая внутренняя деятельность, направленная на принятие своего жизненного пути. Пожилой человек не только работает над смыслами своей текущей жизни («жизнь не бессмысленна, я не могу продолжать трудиться, но У меня есть возможности реализовать себя в других сферах жизнедеятельности»), но и неизбежно осмысливает свою жизнь как целое. Плодотворная, здоровая старость связана с принятием своего жизненного пути. Болезненная (в релевантном смысле слова) старость — с непринятием. Кризис пожилого возраста есть кризис отказа от жизненной экспансии.

   Это вообще, видимо, переход на другой тип психологической жизнедеятельности, где главным становится не принятие в себе нового, а сохранение, удержание в себе старого. Принять свой жизненный путь таким, каким он был, — вот задача пожилого возраста. Это значит принять и себя в своем жизненном пути таким, «каким был и есть», и свое психологическое окружение, и многое другое. Болезненная старость — это продолжение экспансии! Конечно, быстрый отказ от жизненной экспансии также болезнен, как в перспективе и ее безудержное продолжение. Здоровая старость — это постепенное завершение, исчерпание задач экспансии.

   Видимо, и сама периодизация эпохи старости, т.е. выделение в ней отдельных возрастных периодов, психологически строится именно с учетом того, какие задачи жизненной экспансии исчерпывают себя. Укажем, не расставляя по возрастным периодам, эти исчерпывающие себя смысложизненные задачи:

- люди перестают работать — уходят на пенсию;

- они перестают быть начальниками;

- они перестают быть детьми - хоронят своих родителей;

   - они перестают быть родителями — их дети встают на ноги и заводят собственные семьи;

   - они теряют свои физические кондиции — это тоже трудно принять в себе;

- они меняют свою сексуальную жизнь;

- они перестают путешествовать — нет сил и желания;

- они смиряются с неизбежностью и близостью смерти.

   В сущности, нужна еще специальная метафора для периодизации старости как эпохи. Нам пока ясно только основное ее содержание (мы называли это ведущей деятельностью пожилого возраста, что неточно) — принятие своего жизненного пути и себя в нем. Поиски такой метафоры и построение гипотетической периодизации поздних возрастов — задача следующих наших публикаций.

 

ВОЗРАСТНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ПРИ СТАРЕНИИ

 

Л. В. Бороздина, О. Н Молчанова ОСОБЕННОСТИ САМООЦЕНКИ В ПОЗДНЕМ ВОЗРАСТЕ[25]

 

   В последнее время заметно возрос интерес к геронтологиче-ским проблемам человекознания. Только в интервале между 1972 — 1982 гг. в мире опубликовано несколько тысяч работ по геронтологии. <...> Изменение возрастной структуры населения ставит перед обществом множество вопросов, в том числе и психологических: что наполняет внутренний мир стареющего человека, имеется ли здесь специфика по сравнению с предыдущими возрастными фазами, и если да, то в чем она, и т.д.? Подобные вопросы диктуются прежде всего практикой, ибо ответы на них дают представление о личностном статусе и стиле жизни в старости, что позволяет при необходимости осуществлять их коррекцию в целях не просто продления жизни, но сохранения ее по возможности полноценной и активной. Но эти же вопросы значимы и в теоретическом отношении, например при анализе развития личности в жизненном цикле, потому что без понимания особенностей периода старости невозможно полностью охватить процесс формирования личности, ее изменения и динамики. <...>

   ...Люди позднего возраста вынуждены приспосабливаться не только к новой ситуации вовне, но и реагировать на изменения в самих себе. В этой связи возникает закономерный вопрос: как человек позднего возраста оценивает себя и свое актуальное существование в свете новых обстоятельств, в которых он оказался, и изменений, происшедших в нем самом, т.е. вопрос о самооценке (СО) в старости как важнейшем регуляторе поведения.

   Проблему СО в позднем возрасте вряд ли можно назвать объектом пристального внимания исследователей наряду со всей совокупностью проблем психологии старения [Дупленко Ю.К., 1985]. Анализ СО чаще используется в качестве средства прояснения других вопросов, например ощущения счастья или степени удовлетворенности жизнью в старости и реже для изучения концепции «Я», самоодобрения и т.п. Выполненные работы содержат весьма противоречивые сведения. В одних высказывается мнение о том, что возраст не влияет на ощущение счастья, удовлетворенность жизнью, самоуважение и т.д., которые больше зависят от пола (у мужчин удовлетворение жизнью и самоуважение выше), состояния здоровья, уровня активности, участия в общественных делах, социально-экономического положения, широты и качества социальных взаимоотношений, ориентации на будущее [Neugarten В. et al., 1986; Cutler S.J., 1973; Edwards J. N., Klemmack D.L., 1973; Dickie J.R., 1979]. В других факт возрастного влияния определенно подчеркивается, при этом авторы либо отмечают у пожилых и старых людей более позитивный образ «Я», склонность выделять у себя меньше недостатков и в целом более высокое самоодобрение, чем у молодых \Gurin G. et al, I960; Thomae H., 1970; Newman В. М., Newman P. R., 1975; Malatesta C.Z., Kalnok M., 1984], либо показывают, что с возрастом концепция «Я» становится все более негативной, самоуважение падает, иногда крайне резко \Dobson С. et al., 1979], среди лиц старческого возраста выявлен наибольший процент людей, не удовлетворенных своей жизнью [Crandall R., 1973; Bromley D., 1974; Kastenbaum R., 1979].

   Что касается собственно СО, то по отдельным данным [Виноградов Н.А. и др., 1972; Атапп R. et ah, 1980] она тоже снижается, захватывая сферы состояния здоровья, самочувствия и многие другие. Удачной иллюстрацией такой динамики служит эксперимент, в котором от 100 испытуемых — женщин старше 65 лет — требовалось оценить себя в сравнении со «средним канадцем» по шкалам: счастье, финансовая ситуация, здоровье, активность, семья, друзья, дом, клубы и организации, транспорт, полезность. Далее следовало оценить по тем же шкалам себя в лучший год жизни и «старого человека» вообще. Обнаружено снижение позиций «старого человека» по сравнению со «средним канадцем», который условно располагался в середине шкалы, и падение собственного нынешнего положения по отношению к тому, каким оно было в лучший год жизни [Schonfield D., 1973].

   Казалось бы, на основании подобных исследований, а также учитывая приведенные выше сведения о характере модификаций концепции «Я», самоуважения и т.п. можно говорить о явно негативном векторе изменений СО в старости. Однако наряду с фактами низкой локализации СО в позднем возрасте имеются данные о ее высоком уровне в сочетании со свойствами неустойчивости и неадекватности по типу завышения [Болтенко В. В., 1976; 1980; Cockerham W.C. et ai, 1983]. В.В.Болтенко, в частности, делает вывод об отсутствии тенденции к снижению СО в геронто-генезе, объясняя это нарастающей некритичностью и психологической защитой, что выражается в подчеркивании, демонстрации испытуемыми своих сохранных качеств. Результаты наших ранее проведенных экспериментов [Бороздина Л. В., Молчанова О. В., 1982; Бороздина Л. В. и др., 1983] подтверждают определенные черты СО лиц позднего возраста, описанные В. В. Болтенко и др. (например, ее ретроспективный характер и неустойчивость). Но относительно самооценочного уровня и его общей возрастной динамики установлен противоположный факт: в интервале юность — старость высота СО падает с годами, и у престарелых «рабочим диапазоном» по ряду шкал может стать средненизкий сектор.

   Не составляет труда заметить противоречие в трактовке линии изменений СО в период старения, поводом к чему служат сведения о ее разнонаправленной динамике. Если принять во внимание, что психологическое функционирование в позднем возрасте тем лучше, чем выше уровень самоуважения и удовлетворенности Жизнью, то вопрос о векторе изменений СО приобретает особую важность как указывающий на специфику регуляции поведения в Рассматриваемый период жизни.

 '  Настоящее исследование было предпринято с целью детально-1,0 изучения СО в возрасте старости. Задача работы заключалась в выявлении содержания СО, т.е. того, что попадает в сферу самооценивания, составляя его предмет, и прослеживании эффекта, с которым оно проводится, а также в анализе традиционных параметров СО: высоты, устойчивости и адекватности.

 

Методика

 

   Для тестирования содержания СО использовалась техника М. Куна [Kuhn M. H., McPartland T. S., 1954], в которой испытуемый должен за 12 минут дать 20 ответов на вопрос: «Кто Я?» Выбор методики был продиктован ее процедурной простотой и отсутствием предписаний, связывающих обследуемого каким-либо направлением самоанализа. Испытуемые давали ответы вербально в связи с нередкими в старости затруднениями с письмом. На выполнение задачи отводилось 15 минут.

   Как показывает опыт применения этой методики, вопрос «Кто Я?» иногда преобразуется обследуемыми в форму «Какой Я?» Для выяснения того, какими видят себя люди старческого возраста, применялась методика «Лист прилагательных» (модифицированный вариант техники М. Кравчука, 1972). Список включал прилагательные, относящиеся к основным группам эмоций: страх — безопасность, грусть — радость, агрессия — дружелюбие, а кроме того, элементы, обозначающие деловые качества, личностные черты, особенности внешнего облика и соматического состояния. Все группы прилагательных были равны по объему и представляли собой антонимические пары. Методика предъявлялась вербально: экспериментатор прочитывал список качеств в удобном для восприятия испытуемого темпе, а реципиента просили по мере чтения называть те качества, которые наиболее точно его характеризуют.

   Для изучения высоты, устойчивости и адекватности СО применялась методика Дембо—Рубинштейн (основные шкалы в ней дополнялись с помощью техники «Выбор ценностей»). По инструкции на каждой из шкал, представлявших собой вертикальную линию в 12 см, обследуемый должен был проставить три отметки: а) отражающую свое реальное положение, б) желаемую позицию и в) действительно достижимую. Для верификации графических отметок с испытуемыми проводилась беседа, направленная на выявление общего представления обследуемых о себе и других людях, критериев оценки собственных качеств, способа аргументации демонстрируемой позиции. Устойчивость СО определялась в повторном сеансе, следовавшем через 10—14 дней; адекватность СО диагностировалась методом экспертных оценок.

   В качестве дополнительной методики использовался вопросник Розенберга [Rosenberg M., 1965], широко применяемый за рУ' бежом [Crandall R., 1973; Wells I.E., Marwell G., 1976 и др.]: вопросник состоит из 10 утверждений, по каждому из которых обследуемый должен отметить степень приемлемости для себя от «полностью согласен» до «решительно не согласен». Принято считать, что этот опросник направлен на диагностику уровня самоотно-тения, но нередко он интерпретируется и как тест на общую СО.

   В исследовании приняли участие 28 мужчин и 27 женщин в возрасте от 75 до 93 лет, живущие в пансионате для престарелых jvfo 1 г. Москвы. Группа испытуемых подбиралась на основе заключений терапевта, психиатра и психолога, что обеспечивало достаточно однородный состав участников опыта в отношении их соматического статуса, общего психологического функционирования, отсутствия психических нарушений. Это были люди с высшим или средним специальным образованием, в прошлом инженеры, экономисты, учителя, врачи, финансовые работники и др.

   Существует мнение, что удовлетворенность жизнью в старости не зависит от того, живут ли обследуемые в специальных учреждениях для престарелых или дома [Dickie J. R. et al, 1979]. Для учета этой переменной в эксперимент была введена дополнительная группа лиц, живущих дома (трое мужчин и трое женщин), идентичная с основным контингентом по возрастному составу, образовательному уровню и т. п.

Результаты и обсуждение

   По инструкции в методике «Кто Я?» испытуемые должны были высказать 20 самооценочных суждений. Анализ продуктивности их работы обнаруживает заметное снижение: среднее количество ответов равно 15,2 при разбросе от 1 до 24. Последнее число может создать иллюзию высокой продуктивности части испытуемых, но оно объясняется тем, что эти лица рассказывали свою биографию начиная с даты и места рождения, сообщая факты детства и прочее, т.е. отвечали не на вопрос «Кто Я есть?», а на вопрос «Кем Я был?» Если же провести подсчет среднего числа суждений по первому вопросу, то выясняется, что оно почти вдвое уменьшено — 9,6. Означает ли полученный факт ухудшение эффективности работы обследуемых в собственном смысле? Такая интерпретация Правомерна, но вероятно и вторичное падение продуктивности Из-за произвольного или вынужденного обеднения содержания текущей жизни людей позднего возраста по сравнению с их прошлым, на что они иногда указывают прямо и что косвенно отражается в поведении при их затруднении, например, назвать свои актуальные социальные роли. <...>

   ...Наиболее часто упоминаемыми у мужчин являются категории деловой сферы, в которую преимущественно входят перечисление видов работ и занимаемых в прошлом должностей, описание отношения к работе, указание на стаж, реже приводятся Формы деятельности, выполняемой в настоящее время (в основном общественной). Предпочтение ретроспективного раскрытия деловой сферы еще более заметно у женщин, хотя, описывая себя, они делают акцент главным образом на личностных качествах. При этом чаще других женщинами упоминаются черты «честность» и «трудолюбие», мужчинами — «трудолюбие», «ответственность» и «исполнительность». Часть женщин (26 %) прослеживает изменения в своем характере с перевесом скорее в отрицательную сторону {«озлобленной стала», «менее оптимистична»), чем в положительную {«мудрее с годами становлюсь»).

   Значительное место в описаниях занимает сфера интересов, увлечений, склонностей. Некоторые лица ограничиваются просто констатацией наличия общего интереса к миру («я в своем возрасте еще всем интересуюсь»), однако превалируют сообщения о каком-либо конкретном увлечении или занятии. В основном это пассивные формы проведения досуга: чтение (называемое чаще других), кино, телевидение, радио, посещение различных лекций и т.д. Активные формы реализации интересов встречаются реже (только 26 % женщин и 14 % мужчин говорят о них). Среди активных форм у женщин — шитье, вязанье, разведение цветов, прогулки в лесу, отдельные виды туризма, обращение к художественному творчеству (живописи, поэзии, музыке); у мужчин — чтение лекций, проведение бесед, спорт. Часть высказываний касается утраченных в связи с состоянием здоровья возможностей {«когда не болели ноги, ездила по городам»). При этом отчетливо просматривается возрастная динамика любимых занятий: от активных — в прошлом, к пассивным — в настоящем. Столь заметная представленность категории интересов и увлечений не кажется случайной. Хорошо известно, что с прекращением трудовой деятельности в случаях, если выход на пенсию не компенсируется значимыми для субъекта видами занятости, может наступить та или иная степень дезадаптации, ухудшение психического и физического состояния [Москалец Г.М., 1982]. Среди пожилых людей, имеющих какое-либо увлечение, доля лиц, удовлетворенных жизнью, значительно выше, чем среди тех, у кого любимого занятия нет \Са-чукН.И. идр., 1981].

   Существенной в самоописании является сфера социальных контактов, что, по-видимому, также закономерно, ибо степень удовлетворенности социальными взаимоотношениями служит одной из базовых детерминант ощущения счастья в старости [Болтенко В. В., 1976]. Наиболее часты ремарки об общении, его стиле. Анализ этой группы высказываний обнаруживает, что для определенной части испытуемых общение — это сложная проблема {«я всех боюсь», «я избегаю общаться с людьми»).

   Применительно к оценке поведения обследуемого контингента такие реакции понятны: прежние социальные связи сокращаются с возрастом, а переезд в пансионат влечет за собой необходимость налаживать новые знакомства, новый круг общения, что осуществляется не всегда успешно, и тогда человек сталкивается с проблемой одиночества. Описывая социальные контакты, женщины чаще говорят о помощи, которую они оказывают людям («я еще могу быть полезной», «стараюсь помочь людям»), изредка останавливаясь на конкретных видах помощи {«покупаю лекарства другим», «ухаживаю за лежачей соседкой» и т.п.). Для женщин эта функция важна и, по-видимому, адекватна представлению о женском стереотипе поведения: в помощи другим они видят и свою работу, и свой долг, ощущают собственную полезность, нужность, даже необходимость. Мужчины в данной категории высказываний характеризуют преимущественно установку к людям вообще («люблю и уважаю людей»), а также свои отношения с какими-то конкретными людьми, нередко — с противоположным полом («люблю дружить постоянно с определенным человеком, в частности с женщиной»).

   К сфере межличностных коммуникаций тесно примыкает группа суждений, касающихся семьи. В нее входят ответы, отражающие семейный статус испытуемых, взаимоотношения в семье (в прошлом и настоящем), описание супруга (супруги), детей, внуков или указание на их отсутствие, смерть близких. Если мужчины кратко очерчивают свое семейное положение, то женщины подробно раскрывают эту тему, особенно отношения с детьми и внуками. Живя в пансионате, они продолжают проявлять заботу, особенно о внуках, правнуках, помогать им, иногда обостренно переживая их радости и неудачи. Женщины, не имевшие семьи или детей, всегда останавливаются на этом обстоятельстве, обычно выражая сожаление. Как правило, семейный климат в прошлом оценивается позитивно. Но не для всех семья была или остается источником счастья, встречаются высказывания о неудавшейся семейной жизни, о сложных отношениях с детьми («неудачлива в личной жизни», «личная жизнь не сложилась», «детям я уже не нужен»). Обращает внимание инверсия в ответах женщин и мужчин по содержанию в них элементов прошлого и настоящего: первые больше говорят о наличной семье, смещая интерес на следующие поколения (детей, внуков, правнуков), вторые — о прошлой, акцентируя отношения со своим поколением (женой).

   Немалое число ответов затрагивает тему здоровья испытуемых, Которое у абсолютного большинства выступает предметом жалоб («У меня слабое здоровье», «болезнь глаз мешает рисовать» и т.д.). Вместе с тем есть лица, оценивающие свое соматическое состояние весьма высоко («я по сравнению с другими стариками здоров», «особенно на здоровье не жалуюсь», «болею редко»).

   Одной из отличительных особенностей самоописания в старости является упомянутая выше его ретроспективная направленность. Иногда обследуемые, окидывая взглядом свою жизнь, доходят до момента выхода на пенсию и на этом заканчивают повествование. Собственно анализ жизненного пути здесь встречается не столь часто, как у пожилых. Женщины более, чем мужчины, склонны анализировать свою жизнь, оценивая ее в целом. Превалируют положительные оценки прошедшей жизни, реже встречается неудовлетворенность ею, указания на неосуществившиеся желания, мечты («хотела стать учительницей — не получилось»). Многие высказывания, не относящиеся непосредственно к анализу и оценке прожитого, тоже обращены в прошлое. Это касается почти всех используемых категорий, везде встречаются суждения ретроспективного типа, а также характеристики себя по отношению к тому, каким субъект был раньше, констатация или подчеркивание изменений с возрастом. Даже гражданство, профессия, имя даются нередко с эпитетом «бывшие» {«бывшая гражданка», «бывшая учительница»). Очень невелико количество ответов на вопрос «Кто Я?», обращенных в будущее. Показательно, что категория «желания, мечты» по частоте упоминания занимает одно из последних мест, причем высказывания этого рода действительно представляют собой мечты, а не планы, желания, а не намерения («посмотреть бы весь широкий мир "живьем ", а не по телевизору!»). По комплексу полученных суждений можно видеть, что временная трансспектива, охватывающая прошлое, настоящее и будущее субъекта, имеет определенно не симметричную конфигурацию с расширением ретроспективной части. Такие наблюдения полностью согласуются с данными ряда работ, свидетельствующих об особой валентности для личности в старости ее прошлого [Lens Ж, GaillyA., 1978; Ничипоров Б. В., 1978; Kastenbaum R., 1979; Болтенко В.В., 1980 и др.].

   Анализ ответов испытуемых по наличию в них «чистых» описаний, оценок и проблем обнаруживает, что большинство суждений относится к дескриптивным. У мужчин они составляют 79,9, у женщин — 74,4 % и являются, по существу, перечислением фактов жизни. Оценки, содержащиеся в ответах мужчин и женщин (соответственно 17,3 и 21,4%), имеют двоякий вид: обобщенные, точнее достаточно общие характеристики себя («я хороший человек», «я недовольна собой») и указания на свои конкретные достоинства или недостатки («покладиста», «вспыльчив» и т.п.). Процент ответов, включающих проблему, очень невелик (2,5 у мужчин и 4,2 у женщин). Называемые проблемы связаны либо с состоянием здоровья (фактическим ограничением возможностей), либо с трудностями в межличностных коммуникациях («к сожалению, дух человека, его интересы, его желания не стареют вместе с телом» или «нет уже прежнего общения»). Следует заметить, что наши испытуемые лишь обозначают проблемы, стоящие перед ними, не пытаясь найти решение и, судя по приведенным высказываниям, не видят реальной возможности выхода. Но подобный характер вербальной продукции, конечно, не дает права на однозначное заключение об общем модусе поведения обследуемого контингента, как его неспособности или нежелании справляться с трудностями, хотя элемент астении в вопросах решения жизненных проблем здесь налицо.

   Уже говорилось, что вопрос «Кто Я?» часть испытуемых склонна подменять вопросом «Какой Я?», стремясь описать свои личностные особенности, свойства характера, преобладающее настроение и т.п. Более полные данные такого рода получены с помощью методики «Лист прилагательных». Примечательно, что в ней также явно проступает ретроспективная установка обследуемых — тяготение к отбору качеств, присущих им в прошлом («жизнерадостный был», «раньше была здорова»). При этом женщины считали утраченными силу, веселость, жизнерадостность, мужество, женственность, здоровье, работоспособность, счастье; мужчины — силу, работоспособность. <...>

    В беседах с людьми позднего возраста раскрывается особая значимость темы здоровья. Испытуемые много и охотно говорят о нем... Для определенной части лиц старческого возраста здоровье приобретает характер некой сверхценности, способствующей порождению мотивации и деятельности по его поддержанию, сохранению, обереганию.

   В экспериментальной процедуре испытуемых просили указать кроме реальной также желаемую (идеал) и достижимую (могу) позиции. Из 55 испытуемых 28 дали отказ на инструкцию отразить желаемую позицию, мотивируемый тем, что «неуместно мечтать о невозможном», «глупо желать неосуществимого», «надо хотеть то, что выполнимо» и т. п. В это количество испытуемых полностью вошли неадаптированные к старости и частично лица с ретроспективной направленностью СО. Участники опыта, отметившие свой идеал, либо не разводили его с реальной СО — «остаться в таком же виде без ухудшения», «так дожить до конца», «на лучшее трудно рассчитывать в мои годы» (16 человек), либо если разводили, но проставляли желаемую позицию формально, понимая, что расстояние между реальной и идеальной СО не может быть преодолено (11 человек). Идеальная СО в данном случае не имела сколько-нибудь значительной смысловой нагрузки, не выполняла своей регулирующей функции, и надо сказать, что ее уровень был относительно невысоким... Не все из указавших желаемую позицию отмечали достижимую. Оценка «могу» в большинстве случаев сливалась с реальной («что я Могу? — уже ничего»), реже расходилась. В последнем варианте она имела некоторое сходство с тем психическим образованием, которое в психологии именуется «зоной ближайшего развития». Как оказалось, эта «зона» у них весьма мала. Реальную СО не отождествляли с достижимой  почти исключительно испытуемые с активным приспособлением к старости. Этим лицам свойственна точка зрения, которую выразил один из них следующим образом: «Если бы человек жил только реальной жизнью, было бы страшно. Человек живет надеждами, стремится жить так, чтобы эти надежды превратить в действительность, чтобы эти результаты шли на пользу общества, а значит, и меня». Анализ бесед обнаруживает, что наиболее существенными факторами, препятствующими реализации идеальной и достижимой позиций по всем шкалам, являются: здоровье, возраст (старость), одиночество или обстановка в целом. Как и в методике Куна, временная перспектива наших испытуемых характеризуется явным отсутствием активной устремленности в будущее («ничего не хочется больше, нет перспективы», «будет не лучше, а хуже», «сохранить бы то, что есть»).

   Очевидно, что у престарелых в вопросе выделения ведущего элемента СО как основы регуляции поведения ориентация идет на реальную СО, а не на идеальную и даже не на достижимую, что типично для предыдущих периодов жизненного цикла [Бороздина и др., 1983]. По проблеме уровня СО необходимо констатировать общее снижение самооценочной структуры: более низкое, чем на других возрастных этапах, положение идеальной СО (если она вообще обозначается субъектом); падение реальной СО при ее актуальной направленности (резко выраженное в случае дезадаптации к старению); очень близкое к позиции реальной СО положение достижимой (в индивидуальных данных нередко полное слияние всех трех элементов).

   Как соотносятся с результатами исследования уровня СО индексы, полученные по опроснику Розенберга? Основываясь на имеющихся нормативах, согласно которым балл «О» обозначает самый высокий уровень самоотношения, а балл «6» — самый низкий [Rosenberg M., 1965], можно заключить, что медиальный индекс наших испытуемых демонстрирует средний уровень самоотношения для всей выборки. Он составляет 3,15 балла (у мужчин — 3,1; у женщин — 3,2), а это прямо соответствует зоне локализации кривой СО испытуемых в методике Дембо — Рубинштейн. Корреляция результатов двух методик по критерию Спирмена значима (р < 0,01). Поскольку с помощью пробы Дембо — Рубинштейн была выделена группа испытуемых с низким профилем СО, для них отдельно подсчитывался балл по тесту Розенберга, который также оказался более низким (4,2), что вновь обнаруживает соответствие их рабочему диапазону при выполнении первой методики (приблизительно граница низкого и среднего секторов). Соответствующая корреляция также значима (р <0,01). Существует мнение, что методика Дембо — Рубинштейн направлена на изучение когнитивной СО [Ольшанский Д. В., 1980], а опросник Розенберга — на анализ общего эмоционально-ценностного отношения к себе [Crandall R., 1973]. В полученном материале уровень профиля СО достаточно тесно коррелирует со значением баллов, презенти-рующих отношение испытуемых к себе: снижение когнитивной СО в группе неадаптированных к старости соответствует более низкому самоуважению, более негативному отношению к себе. Следует подчеркнуть вместе с тем, что в полной выборке обследуемых уровень СО (определенный по опроснику Розенберга) был выше полученного американскими исследователями для лиц возраста старости (5 баллов — Dobson et al., 1979), что свидетельствует, по-видимому, о заметно большем эмоциональном благополучии наших испытуемых.

   Завершая изложение данных, необходимо упомянуть об устойчивости и адекватности СО. Первая определялась с помощью повторного предъявления шкал в методике Дембо — Рубинштейн.

   В целом по выборке различия между предъявлениями оказались не столь значительными, если ориентироваться на число шкал, но все же расхождения есть. Женщины... показали большую стабильность в своих оценках: по критерию Вилкоксона несовпадение их графиков значимо (р < 0,05) лишь по шкале «общая оценка себя» (5). Имеющиеся флуктуации заметнее в мужском профиле... по тому же критерию различия достоверны (р <0,05) для шкал «здоровье» (1), «ум» (2), «характер» (3), «участие в труде» (6). Колебания СО происходили за счет изменения фона настроения испытуемых (в основном у женщин) или за счет смены критерия оценки (чаще у мужчин). Испытуемые оценивали себя либо относительно людей только старческого возраста, либо относительно всех людей мира; в одном случае привлекали прошлое, в другом — нет.

    Данные об адекватности СО следует рассматривать пока [в качестве предварительных, поскольку они касаются лишь двух |шкал: «здоровье» (как наиболее значимой для испытуемых реаль-шости) и «характер» (как совокупности качеств наиболее очевидных в проявлении). Во избежание или для возможной минимизации гало-эффекта, на роль экспертов были приглашены врачи [пансионата. СО испытуемых по названным шкалам оказались за-шетно ниже экспертных оценок. При заполнении шкалы «здоро-|вье» и испытуемые и эксперты работают в одной зоне (около сре-бДинной линии, а чаще ниже ее), но оценка испытуемых несколько «западает» в сравнении с экспертной и оказывается не совсем адекватной реальному положению дел, фиксируемому лечащим ЕВрачом. Этот результат несложно объяснить тем, что обследуемые оценивали свое здоровье не столько по наличию заболеваний с ?учетом их прогноза, сколько по общему самочувствию, сравнивая [его с былым статусом. Однако то же занижение испытуемые дают |И по шкале «характер», но здесь расхождение между само- и экспертными оценками иногда весьма значительно: если испытуемые остаются главным образом в области выше или ниже средней линии, то эксперты проставляют оценки на границе высокого и среднего секторов, в результате образуется сдвиг в полсектора и более, при этом расхождение резче выступает в мужском профиле. Следовательно, по неполным, выборочным данным надо признать наличие некоторой неадекватности СО обследуемого контингента в сторону занижения, но по сумме полученных результатов не только не исключена, но и весьма вероятна неадекватность в сторону завышения.

   Имеется ли соответствие между материалом, характеризующим основную выборку испытуемых и контрольную группу — лиц, живущих дома? По методикам «Кто Я?», «Лист прилагательных» и «Выбор ценностей» различий нет. Средний уровень реальной СО в дополнительной группе чуть выше середины шкалы. Однако по типу направленности и высоте СО этих испытуемых также можно отнести к трем выделенным выше категориям: с ретроспективной СО и средневысоким рабочим диапазоном (один человек); с актуальной направленностью СО, дезадаптацией и низким рабочим диапазоном (один человек); с актуальной направленностью СО, активной адаптацией и средним рабочим диапазоном (четыре человека). При заполнении шкал все члены контрольной группы проставили желаемую и достижимую позиции, однако у двух из них эти отметки по большинству шкал слиты. Остальные дифференцировали реальную и идеальную СО, но только у двоих имеется расхождение реальной и достижимой. По опроснику Розенберга средний индекс контрольной группы составляет 3 балла. Следует констатировать, таким образом, отсутствие заметно выраженных различий между основной и дополнительной группами, но вполне корректно предполагать наличие определенного несходства, может быть, более тонко нюансированного.

   По итогам проведенного исследования можно сделать ряд заключений о специфике СО в старости. Одной из таких особенностей является учет ретроспективы в самоанализе, принимающей форму либо соответствующей направленности, либо включения прошлого в процесс актуального самовосприятия, благодаря чему люди позднего возраста, оценивая себя, ориентируются в континууме «я был — я есть». Наиболее значимые сферы самооценивания — это труд и непрофессиональные занятия, социальные отношения (включая семейные), здоровье, личностные качества. В сущности, эти темы являются сквозными для всего жизненного цикла человека, но у престарелых некоторые из них особо акцентируются (например, соматический статус).

   Общие автопортреты, составленные по «Листу прилагательных», отражают черты, в той или иной мере раскрывающие названные сферы анализа с достаточно высоким индексом самоприятия, презентирующим явный перевес положительных качеств в характеристиках над отрицательными. Однако, надо ли на этом основании делать вывод о преимущественно позитивном и высоком субъективном эффекте процесса самооценивания в позднем возрасте, кажется спорным.

   Прежде всего следует иметь в виду, что индекс самоприятия в старости снижается по сравнению со второй зрелостью (36 — 55/60 лет) и возрастом пожилых (56/61 —74 года). Подтвержденная в настоящем эксперименте тенденция престарелых меньше упоминать о своих недостатках, тяготение к отбору положительных черт в автопортрете могут определяться стремлением сохранить позитивный образ «Я», меняющийся в силу ряда объективных обстоятельств (потеря трудоспособности, былого положения и т. п.) и многих субъективных причин. Поэтому испытуемые скорее обращаются к положительным качествам и чаще указывают на достоинства в прошлом, нежели на противоположные им черты в настоящем (например, говорят не «стал слабым», а «был сильным»). Но такой тип реакций свидетельствует об утрате, которую человек осознает и как-то пытается восполнить. При анализе содержания избираемых черт бросается в глаза грубая шаблонность в самохарактеристиках, приводящая к формированию довольно широкого автопортрета группы, который не удается построить на других возрастных срезах (исключая детей), настолько разнообразными там оказываются индивидуальные ответы. Здесь же, напротив, выраженное единообразие, стереотипия, при этом отбираются качества из категорий не только социально приемлемых, но и ценных и одобряемых.

   Наконец, удивляет, например, в женском групповом портрете прямое несоответствие между позитивными и негативными чертами: как можно быть одновременно обидчивым и уживчивым, вспыльчивым, раздражительным и деликатным, тревожным, неуверенным и прямым? Разумеется, подобный диссонанс способен возникать из-за того, что иногда испытуемые отвечают по ретроспективе, а в других обстоятельствах отражают свое наличное положение. Но аналогичные несоответствия встречаются |и при отсутствии различий во временных акцентах. Так или ина-Ш, в фиксации на позитивных чертах (хотя бы в прошлом), синхронии автопортретов, специфике отбора качеств ощущается Какой-то элемент компенсации, защиты, поэтому относительно высокий индекс самоприятия в данном случае интерпретировать как непосредственное проявление соответствующей само-[оценочной тенденции кажется не вполне корректным. Ведь морив компенсации указывает на существование ее предмета (объективного или субъективного), т.е. на выделение человеком в ходе 1самооценивания определенного негатива, недостатка, «минуса», а следовательно, субъективный эффект этого процесса уже не может быть высоко позитивным, высоко удовлетворяющим индивида. Именно такая картина и открывается в методике Дембо — Рубинштейн.

   По своему преобладающему вектору СО лиц рассматриваемого возрастного периода имеет склонность к снижению по сравнению с более ранними этапами в том, что касается всей конструкции СО, всех ее элементов. Вместе с тем в реальной СО престарелых можно выделить первично две зоны локализации: среднюю и низкую. Существенными детерминантами наряду с уже описанными [ОльшанскийД.В., 1980] представляется обоснованным вычленить направленность СО и общую приспособленность к старости. Анализируя уровень СО с этой точки зрения, можно видеть, что средняя и даже средне-высокая самооценочные позиции свойственны лицам с ретроспективной направленностью СО. Эта группа людей достаточно хорошо приспособлена к старости, но их адаптация является пассивной. Ее основой служит утверждение значимости своей прошедшей жизни и себя в ней. Возможно, именно к таким людям следует отнести утверждение В.В.Болтенко [1976] о том, что у них адаптация идет не путем выработки новых форм поведения с учетом требований и особенностей среды, а путем поиска условий, поддерживающих сложившиеся в течение жизни мотивацию, интересы, привычки, опыт. Средний уровень СО фиксирован у людей с актуальной ее направленностью и успешной адаптацией к старости. Это группа лиц с деятельным стилем жизни, безусловно осознающая негативные новообразования процесса старения, но с эффективно работающими системами активного приспособления. Низкая СО регистрируется у лиц с ее актуальной направленностью, но неадаптированных к старению, видящих в продвижении по континууму «я был — я есть» непоправимое усиление отрицательных моментов, в связи с чем будущее приобретает окраску негативной валентности, а настоящее можно характеризовать как «острую старость».

   Расположение отдельных элементов общей структуры СО (реальной, идеальной, достижимой) отличается их сближением вплоть до полного слияния, ведущим элементом выступает реальная СО. По параметру стабильности СО имеет выраженные статистически значимые колебания по ряду шкал, а по адекватности, согласно первичным данным, получает некоторое смещение в сторону занижения при вероятности и противоположного вектора.

   Наряду с описанными общими особенностями СО у престарелых имеет резко выраженные индивидуальные вариации и различия по признаку пола.

   Совокупность полученных сведений служит подтверждением тезиса о том, что старость не означает однонаправленного процесса угасания. Напротив, факты активного приспособления и деятельного стиля жизни в этот период свидетельствуют о возможности дальнейшего развития человека, в частности развития его личности. В связи с таким взглядом на проблему старости в свете представленных материалов исследования и многочисленных литературных данных возникает задача подготовки людей к старению, решение ее не исчерпывается лишь поддержанием физического состояния индивида, но требует заботы со стороны его психологической адаптации, создания установки и разработки мер психологического обеспечения, направленных на то, чтобы человек жил, а не доживал.

 

 

Н. К. Корсакова

 

НЕЙРОПСИХОЛОГИЯ ПОЗДНЕГО ВОЗРАСТА:

 

ОБОСНОВАНИЕ КОНЦЕПЦИИ И ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ[26]

 

   С начала 70-х годов [XX века] нейропсихология вступила в новую фазу развития, характеризующуюся выходом за пределы собственно локальной мозговой патологии. Еще при жизни А. Р.Лу-рия клиническими моделями изучения мозговых основ высших психических функций стали достаточно диффузные церебральные сосудистые расстройства, паркинсонизм, черепно-мозговая травма, воспалительные процессы и т. п. К настоящему времени ней-ропсихологический метод доказал свою высокую чувствительность к оценке особенностей психической деятельности не только при нарушении функций отдельных мозговых зон, но и при различных изменениях функционального состояния мозга в случаях распространенных его поражений. В этот же период происходило развитие и оформление онтогенетической нейропсихологии на основе изучения становления мозговых морфофункциональных органов психической деятельности в детском возрасте.

   Несколько позднее психология, медицина и нейронауки соединились в комплексном подходе к проникновению в механизмы нормальных и патологических изменений мозга и психики в период так называемого возраста инволюции, начинающегося, согласно возрастной периодизации, в 45 — 50 лет. Мощным стимулом для этого явилось изменение демографической ситуации с опережающим ростом численности людей пожилого и старческого возраста по отношению к общему росту населения. Одно из следствий этого процесса — увеличение количества характерных для этого возраста психических заболеваний, в частности старческого слабоумия, связанного с нарушением функций мозга атрофической и сосудистой природы.

   Гуманистическая ориентация вышеназванного направления на профилактику психического здоровья человека в последней трети его жизни, на обеспечение психического долголетия, на нозологическую и прогностическую диагностику, психологическую коррекцию и фармакотерапию ослабоумливающих процессов с неизбежностью привели к теоретическим разработкам в области мозговых механизмов как нормального (физиологического), так и патологического старения. Здесь одно из центральных мест занял нейропсихологический подход, оказавшийся, вследствие тенденций своего развития и накопленных данных, более чем адекватным для решения исследовательских и прикладных задач, связанных со старением. <...> Важным постулатом, лежащим в основе этих исследований, являются представления о сходстве мозговых изменений при нормальном и патологическом старении в виде уменьшения массы мозга, атрофии нервных клеток, сглаживании извилин, расширении мозговых желудочков. (Естественно, в патологии отражаются особенные и специфические изменения мозговой ткани.) Диффузная церебральная дефицитарность проявляется и в реализации высших психических функций, а при заболеваниях мозга в прогрессирующем мнестико-интеллектуальном снижении, приводящем на определенных стадиях развития болезни к дезорганизации психической деятельности и дезадаптив-ному поведению (деменции).

   Обобщение данных литературных источников в контексте сравнительного нейропсихологического анализа состояния высших психических функций при старении в норме и патологии дает следующую картину. Отмечается, что для нормального старения характерно снижение памяти и внимания, замедление темпа психической деятельности, трудности в формировании новых навыков и осуществлении операций, требующих специальной переработки пространственных характеристик информации. При патологическом старении эти признаки часто сочетаются с нарушениями речи и мышления и оцениваются исследователями как глобальная несостоятельность больных в мнестико-интеллектуальной сфере. Мозговые корреляты деменции при этом представляются достаточно размытыми и сводятся к вычленению так называемых подкорковых деменции в отличие от расстройств, обусловленных поражением коры больших полушарий мозга. Не менее «суммарный» подход наблюдается и в отношении различных нозологических форм деменции, имеющих собственно атрофическую этиологию. В сущности, и болезнь Альцгеймера, и сенильная деменция при этом теряют свою клинико-психологическую специфичность и вполне закономерно обозначаются в зарубежной литературе как деменции альцгеймеровского типа.

   Изложенные результаты и их интерпретация оставляют открытыми для дальнейшего изучения целый ряд вопросов, важных для понимания мозговых механизмов старения как в теоретическом, так и в практическом аспектах. Прежде всего не представляется перспективным и адекватным взгляд на проблему старения (особенно нормального) с позиций выявления только редукции психических функций, с позиций утрат и потерь. В этом плане глобальное рассмотрение таких сложных и разноуровневых по своей структуре функций, как, например, память и мышление, не позволяет выявить сохранные и дефицитарные составляющие. Кроме того, как правило, каждый из когнитивных психических процессов рассматривается вне связи с другими, что делает общую картину достаточно фрагментарной, особенно с учетом разнообразия методического оснащения методологически разнородных подходов. И наконец, вследствие только что сказанного утрачивается возможность решения одной из главных задач в нейропсихологи-ческом подходе: дифференцированный анализ состояния морфо-функциональных зон мозга, обеспечивающих либо сохранные, либо измененные компоненты психической деятельности.

   В решении этих и других вопросов единственно продуктивным представляется исследование проблемы «мозг и психика при старении» с помощью синдромного метода А. Р. Лурия, где все когнитивные процессы рассматриваются в сочетании, комплексно, как многозвеньевые и многоуровневые функциональные системы, находящиеся во взаимосвязи и объединенные общими звеньями (факторами), обеспечиваемыми работой специфических мозговых зон. Из этого следует, что даже при диффузной мозговой патологии ни одна психическая функция не нарушается полностью (или равномерно по всем составляющим) и именно при распространенных процессах в мозге, затрагивающих его «широкую зону», правомерно ожидать сочетанных изменений или расстройств в различных слагаемых мнестико-интеллектуальной сферы.

   Именно на этом методологическом основании в течение последних 10 лет проводятся исследования по проблемам старения психологами и клиницистами в научном Центре психического здоровья РАМН.

   В подходе к изучению мозговых механизмов психических функций в позднем возрасте оказалось продуктивным применение концепции А. Р. Лурия о трех блоках мозга. Эта концепция рассматривает психические процессы в связи с интегративной работой трех крупных морфофункциональных структур, каждая из которых вносит свой специфический вклад в обеспечение энергетических и нейродинамических параметров психической активности (1-й блок), актуализации операционального состава психической деятельности (2-й блок) и ее произвольной регуляции (3-й блок). Представляется важным отметить, что несмотря на диффузные изменения ткани мозга в позднем возрасте в норме и при различных нозологических формах патологического старения степень де-фицитарности функционирования каждого из названных блоков проявляется неравномерно и достаточно специфично.

   Нормальное физиологическое старение характеризуется на всех этапах позднего возраста прежде всего изменениями в работе первого блока мозга в виде смещения баланса нейродинамических параметров психической активности в сторону преобладания тормозных процессов. В связи с этим возникают такие характерные феномены, как общая замедленность и латентность на начальных этапах выполнения различных действий, изменение мнестиче-ской функции по типу повышенной тормозимости следов в условиях интерференции, сужение объема психической активности при выполнении действий, требующих одновременного удержания в памяти и выполнения различных программ (особенно во внутреннем плане). При этом произвольная ауторегуляция деятельности остается сохранной, что обеспечивает возможность изменения стратегий последней, направленных на преодоление де-фицитарности.

   Сохранность актуализации ранее закрепленных в индивидуальном опыте форм активности («поле операций», по А.Н.Леонтьеву), связанной с работой второго блока мозга, создает благоприятные предпосылки для успешной реализации сложившихся стереотипов деятельности. Следует отметить, однако, что на этом фоне и при нормальном старении достаточно рано формируются трудности в переработке пространственных характеристик информации в различных модальностях. <...>

   Изучение нарушений психических функций при деменциях позднего возраста атрофической (болезнь Альцгеймера, сенильная деменция) и сосудистой этиологии показало, что характерные для нормы изменения усугубляются, приобретая собственно патологический характер. Кроме того, уже на стадии умеренной выраженности клинических проявлений деменции свою дефицитар-ность обнаруживают не только первый, но и два других блока мозга. Вместе с тем в зависимости от клинической формы деменции степень включенности в патологический процесс каждого из блоков мозга различна, что позволяет говорить о специфичности синдромов нарушений высших психических функций в их нозологической отнесенности. Так, для болезни Альцгеймера характерно наличие нейропсихологических симптомов, связанных с дисфункцией глубинных субкортикальных структур и задних отделов полушарий мозга при относительной сохранности лобных долей.

   В противоположность этому в случае сенильной деменции наиболее выражены нарушения, идущие от лобных долей мозга в сочетании с субкортикальными расстройствами. Сосудистые деменции характеризуются массивно представленными субкортикальными симптомами при наличии фрагментарных симптомов от кортикальных структур различной локализации.

   В настоящее время в ряде исследований ставится задача построения типологии деменции и определения комплекса нейропси-хологических составляющих, необходимых и достаточных для постановки диагноза «деменция». Цикл работ, лежащих в основе данной публикации, позволяет выделить искомые составляющие в их иерархии: нарушение энергетических компонентов психической активности, дефицит в переработке пространственных характеристик информации в различных модальностях и на различных уровнях, нарушение произвольного контроля и программирования действий и деятельности в целом.

   В качестве одного из значимых результатов обобщаемого здесь цикла исследований в отношении нормального старения представляется важным отметить, что так называемый возраст инволюции вовсе не характеризуется линейным нарастанием отмеченных выше изменений психической активности. Изучение групп психически и соматически здоровых лиц в возрастном диапазоне от 50 до 85 лет показывает, что наибольшая степень выраженности симптомов, связанных с нарушением нейродинамики, характерна для начального этапа старения и сопоставима по своим показателям только с самой старшей (после 80 лет) возрастной группой.

   В интервале от 65 до 75 лет наблюдается не только стабилизация состояния высших психических функций, но и по ряду параметров, в частности функции памяти, лица этого возраста приближаются к уровню достижений прединволюционного периода. Из этого следует, что начало возраста старения представляет собой своеобразный кризис развития, обусловленный, без сомнения, целым рядом причин нервно-психического, зндокринно-об-менного, психо-социального уровней и сопровождающийся комплексом аффективных реакций, связанных с переживанием актуальной дефицитарности. Последующая динамика этих изменений [в негативном или позитивном направлении зависит от способов преодоления данного кризиса, формирования «совладающего поведения», встраивания компенсаторных механизмов и устранения факторов риска, к которым относятся хронические соматические и неврологические расстройства, резкая смена стереотипов бытия и иные психогении.

    Исследование выявило некоторые основные формы компенсации возрастной дефицитарности, в большей степени представленные у психически здоровых лиц, но наблюдаемые в развернутом виде и на определенных стадиях патологического старения. К [ним относятся активное использование наглядных опор при выполнении трудных заданий, перевод действия во внешний план с [поэтапным дозированным выполнением (квантификацией) программы, установка на точность запоминания и припоминания за счет удлинения фазы заучивания, изменение стратегии выполнения заданий в виде перевода операций в действия с постановкой промежуточных целей, т. е. смена стратегии симультанного целостного решения задач на сукцессивную, нередко с направленным включением речевой регуляции. В целом, учитывая разнообразие способов преодоления дефицитарности в реализации высших психических функций при нормальном старении, можно сказать, что оно представляет собой этап индивидуального развития, требующий смены стратегий, произвольного выбора и использования достаточно новых форм опосредствования психической деятельности. Если рассматривать онтогенез как появление в психике и поведении нового, отсутствовавшего на предшествующих этапах развития, то представляется возможным говорить о позднем возрасте как о стадии онтогенеза. Это соответствует современному взгляду на возраст инволюции не только в связи с дефицитарно-стью, но и в позитивном аспекте формирования способов сохранения себя как индивида и личности в общем континууме собственного жизненного пространства.

   Эмпирические данные позволяют предположить, что на этом этапе онтогенеза интеллект в большей степени направляется на саморегуляцию психической активности, чем на познание мира.

   Переструктурирование отношений между различными психическими процессами, мобилизация новых дополнительных средств оптимизации психической деятельности, основанная на реконструкции ранее освоенных, закрепленных и личностно адекватных опосредствующих операций и действий, отражают развитие сотрудничества человека с самим собой (Л.С.Выготский) и в нормальном позднем онтогенезе.

   Основания для такого суждения отчетливо просматриваются при нейропсихологическом изучении деменций. Сопоставление синдромов нарушений высших психических функций при сениль-ной деменций и болезни Альцгеймера показывает, что последняя характеризуется существенно большим и глубоким распадом психической деятельности. Если обратиться к сказанному выше о преимущественной представленности при этом патологии теменно-височно-затылочных отделов мозга (в то время как при сениль-ной деменций ведущими в нейропсихологическом синдроме являются симптомы от лобных долей мозга), то вполне допустимо предположение об изменении функциональной иерархии мозговых структур (блоков мозга) в позднем возрасте по сравнению с предшествующими периодами онтогенеза, где лобные доли функционально приоритетны.

   Исследование деменций позволяет сформулировать еще одно положение, имеющее прикладной смысл. Наиболее упроченные в индивидуальном опыте привычные стереотипы деятельности и общения характеризуются высокой устойчивостью к возрастным органическим процессам в мозге. В нашей практике нередко имели место случаи, когда дементные больные, обнаруживающие выраженную несостоятельность в ситуации выполнения новых для них действий в процессе нейропсихологического обследования, продолжали «удерживаться» на работе и в привычном круге общения, благодаря накопленному ранее алгоритмизированному опыту. В этом аспекте можно говорить о профилактике дефицитарного старения на предшествующих старению стадиях онтогенеза, состоящей в целенаправленном формировании широкого спектра индивидуального богатства операций (навыков) в сочетании с расширением смысловой сферы и натренированной гибкостью и взаимодополнительностью ассимилятивных и аккомодационных стратегий поведения.

   Проведенный цикл исследований показывает, что нормальное и патологическое старения являются уникальными клиническими моделями для нейропсихологии по целому ряду их особенностей. Прежде всего, изменения ткани мозга и его функций развиваются постепенно, нередко в течение не одного десятилетия жизни человека. За это время формируется комплекс перестроек в функциях мозга и состоянии высших психических функций в норме и патологии. Кроме того, эти модели дают возможность исследования локальных изменений деятельности мозга на фоне диффузных мозговых расстройств, что открывает широкие перспективы для изучения различных теоретических и практических проблем мозга и психики не только в позднем онтогенезе.

 

Н. К. Корсакова, Е. Ю. Балашова

ОПОСРЕДОВАНИЕ КАК КОМПОНЕНТ САМОРЕГУЛЯЦИИ ПСИХИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПОЗДНЕМ ВОЗРАСТЕ[27]

   Интерес к процессам опосредования («опосредующей деятельности», по Л.С.Выготскому, 1983) традиционен для отечествен-шой психологической науки, особенно для теории онтогенетического развития психики человека. Значимость опосредующей деятельности для саморегуляции психической активности индивида подчеркивается в широко известном высказывании А.Н.Леонтьева [1981] о том, что двумя основными моментами, определяющими своеобразие эволюции поведения, являются опосредованный характер человеческих операций, возникающий благодаря введению вспомогательных средств в поведение, и достигаемое с помощью этих средств овладение собственным поведением. Физиологи также связывают опосредование с мобилизацией важных приспособительных механизмов [Словарь физиологических терминов, 1987]. Роль опосредования как вспомогательной деятельности для осуществления другой деятельности, его особая функция в процессах целеполагания подчеркивалась многими авторами [Lewin К, 1926; Зейгарник Б. В., Братусь Б. С, 1980; Тихомиров O.K., 1984]. Опосредование может рассматриваться и как самостоятельная психическая активность, включенная в систему личностных структур и выступающая в качестве одного из индикаторов индивидуального стиля при интегративной переработке информации и регуляции когнитивно-аффективных взаимодействий.

   Рассматривая развитие памяти, А. Н.Леонтьев отмечал, что онтогенез этой психической функции в первую очередь характеризуется возникновением саморегуляции с использованием вспомогательных средств. При этом память как натуральная способность запечатления не претерпевает существенных изменений. Развитие опосредования в раннем онтогенезе памяти проходит три стадии. На первой в качестве средства используется стимул, действующий извне. На второй в регуляцию включаются собственные действия человека, связанные с уже имеющимся индивидуальным опытом. На третьей стадии происходит «эмансипация» (по А.Н.Леонтьеву) средства запоминания от внешней формы, его перевод во внутренний план.

   Важно отметить, что такая трансформация средства не означает вытеснения более ранних форм опосредования по мере взросления индивида. Изменяется лишь частота их использования взрослым индивидом в сторону преобладания в активности, опосредующей поведение, способов внутренней саморегуляции. В этом плане опосредование приводит к созданию нового структурного отношения между психическими функциями. В результате использования средств функция перестраивается, включается в новую функциональную психологическую систему, преображается сама и преображает другие психические функции.

   Таким образом, опосредование становится важнейшим компонентом саморегуляции, «управления субъектом собственной жизнью на основе целостного отражения ее в сознании» [Берток Н. М., 1988, с. 24]. Его роль столь значительна потому, что осуществление саморегуляции на всем протяжении жизни возможно только при адекватном выборе средств деятельности. В детстве именно постоянное расширение, усложнение, обогащение приемов опосредования является необходимым условием развития психических процессов ребенка, становления его личности [Бархатова С. Г., 1967; Самохвалова В. И., 1967]. При психической патологии часто нарушается в первую очередь адекватный выбор средств регуляции разных уровней и видов деятельности: например, у больных шизофренией исчезает традиционное использование средств вследствие ослабления влияния прошлого опыта на познавательную деятельность [Богданов Е.И., 1971; Мелешко Т.К., 1971]; при истерии адекватные средства саморегуляции замещаются особыми жизненными стереотипами, снижающими пластичность поведения [Берток Н. М., 1988]; мнестическая деятельность больных эпилепсией характеризуется тенденцией к чрезмерному опосредованию, к замещению основной деятельности вспомогательными операциями [Зейгарник Б.В., 1965; Петренко Л. В., 1976].

   Одним из путей изучения механизмов опосредования является анализ компенсаторных приемов, выбираемых человеком и направляемых им на оптимизацию отдельных видов психической деятельности, нарушающихся вследствие изменения внутренних детерминант психического отражения, к числу которых относится работа мозга.

...Известно, что при старении (нормальном и патологическом) существенным образом изменяются как нейродинамические параметры активности мозга, так и режим работы центральной нервной системы, что часто выражается в ограничении внешнего и внутреннего перцептивного пространства отдельных или параллельно осуществляемых когнитивных процессов и обозначается как «сужение объема психической деятельности» [Корсакова Н.К и др., 1991]. Некоторые пожилые люди (а также больные сосудистой де-Ыенцией) испытывают трудности при чтении объемных текстов, хорошо прочитывая отдельные слова или ограниченные структурированные фрагменты текста: допускают ошибки при выполне-|нии серийных счетных операций, где необходимо одновременно удерживать в памяти вычитаемое и уменьшаемое числа и осуществлять в умственном плане операции вычитания; с трудом оценивают содержание сюжетных картинок, когда требуется сопоставить композиционные элементы, находящиеся в зрительном шоле, проанализировав скрытые связи между ними; не всегда эффективно выполняют задания на опознание наложенных друг на Друга или перечеркнутых контурных изображений (выделение фи-;гуры из фона) и т.п.

Осознание и переживание неэффективности своей деятельности вызывает у этих людей форму активности, которая направлена На преодоление дефекта и которую, по нашему мнению, можно рассматривать как изменение и развитие способа саморегуляции. ;  Если исходить из представлений об онтогенезе как о процессе, рсарактеризующемся в первую очередь возникновением психических новообразований, то вполне допустимо применение этого понятия и к так называемому возрасту инволюции. Совершенно очевидно, что и в этом периоде жизни имеет место внутреннее переустройство психических функций, обусловленное как изменениями в состоянии центральной нервной системы, так и психосоциальными факторами. Это внутреннее переустройство требует изменения и способов опосредования. При том, что мобилизация саморегуляции имеет адекватный адаптивный смысл, она в своих проявлениях нередко приобретает гиперкомпенсаторный или даже патологически утрированный характер. Обращаясь к сказанному выше об особенностях динамики опосредования в онтогенезе детства и юности от внешнего к внутреннему означению, можно сказать, что на этапе позднего онтогенеза иерархия в использовании средств различного уровня может изменяться в сторону преобладания форм, присущих второй стадии в развитии опосредования.

   Так, например, осознавая трудности при чтении и неверно относя их за счет плохого зрения, пожилые люди прибегают к использованию помимо очков еще и лупы. Совершенно очевидно, что при скорректированном с помощью очков зрении лупа выполняет функцию ограничения зрительного поля, его своеобразного «конструирования». Создавая с помощью внешних приемов новую операцию, направленную на изменение стимульной ситуации, человек встраивает это сугубо внешнее средство во внутреннюю деятельность.

   В случае выполнения серийного вычитания от 100 по 7 обследованные нами лица часто прибегают к вынесению части внутренних операций во внешний речевой план деятельности, повторяя «еще отнять 7» при переходе к каждому следующему этапу счета.

   В заданиях на понимание сюжета картинки можно наблюдать такой механизм опосредования, как изменение структуры деятельности в целом. Начиная с подробного перечисления всех элементов картинки, пожилые люди лишь после этого переходят к описанию ее скрытого содержания. Можно предположить, что компенсаторная роль такого опосредования состоит в изменении структуры целеполагания, когда в ее систему самим субъектом вводится промежуточная цель и связанные с ней действия.

   Очевидно, что во всех описанных случаях имеет место использование собственного индивидуального опыта, приобретенного в определенной культуре и на этапах онтогенеза, связанных с формированием описанных выше видов деятельности. Это особенно отчетливо проявляется при опознании зашумленных зрительных объектов. Характерно, что выполнение более сложной, казалось бы, задачи — опознание 4 — 5 фигур, наложенных друг на друга, — может проходить более успешно, чем опознание одной фигуры, перечеркнутой неструктурированной линией. Навык предметного освоения действительности и возможность называния (речевого опосредования) в ситуации с наложенными изображениями актуализируются и минимизируют дефицит зрительного гнозиса даже при значительном увеличении объема перцептивного поля.

   ...Исследование памяти у психически и соматически здоровых людей (30 испытуемых в возрасте 51 — 88 лет) показало, что мне-стическая функция у лиц, относящихся к этой возрастной группе, имеет качественные особенности по сравнению с контрольной группой более молодых испытуемых (до 50 лет). Как правило, все пожилые люди высказывают жалобы на снижение способности запоминания. Эти жалобы при нейропсихологическом исследовании получают объективную верификацию и могут быть интерпретированы как модально-неспецифические мнестические расстройства, в основе которых лежит повышенная тормозимость следов памяти интерферирующими воздействиями. Пытаясь преодолеть трудности запоминания в экспериментальной ситуации, все пожилые испытуемые использовали компенсаторные опосредующие приемы, содержание которых изменялось в различных возрастных подгруппах.

   Лица в возрасте от 51 до 60 лет обнаружили снижение продуктивности запоминания по сравнению с более старшими возрастными подгруппами (за исключением подгруппы старше 81 года). Однако при большом количестве пропусков в припоминаемой сти-мульной последовательности они абсолютно не допускали искажений предъявленного материала. Усиленная установка на точность запоминания, по нашему мнению, является своеобразным компенсаторным приемом саморегуляции. Этот прием вместе с тем может рассматриваться как гиперкомпенсаторный, создающий у субъекта дополнительное напряжение, что, в свою очередь, переструктурирует функцию запоминания в сторону снижения ее продуктивности.

   Иная картина опосредования памяти имела место у лиц старше 81 года. Запоминая последовательность из 5 слов, эти испытуемые пытались путем проговаривания установить связь между элементами ряда, логически структурировать материал. Припоминание последовательности тем не менее не было успешным. Имело Место большое количество ошибок. Вынесенные во внешний план речемыслительные операции, являющиеся в целом адекватным Приемом запоминания, в данном случае не приводили к успеху. Скорее наоборот, дополнительная психическая активность, направленная на действие опосредования, приводила к нарушению Избирательности (точности) припоминания.

   ...Существующие при нормальном физиологическом старении Возможности компенсации когнитивного дефицита с помощью опосредования не всегда сохраняются в полном объеме при патологическом старении. При обследовании группы из 56 лиц [Пожилого и старческого возраста (средний возраст около 70 лет), страдающих сосудистой деменцией, оказалось, что только 4 % больных выполняют серийные счетные операции без каких-либо нарушений. Задание часто выполняется в медленном темпе, вычитание производится со значительными колебаниями уровня достижений, с постепенным истощением и утерей программы. Наиболее часто встречаются ошибки в счете при переходе через десяток, когда происходит как бы частичная потеря «направления» операции. Большинство подобных ошибок не только не замечаются и не исправляются больными самостоятельно, но и не могут быть исправлены с помощью психолога. Таким образом, компенсация дефекта оказывается невозможной даже при включении помощи и контроля извне.

   Зададим себе вопрос: в чем причина столь выраженных нарушений? Можно предположить, что они возникают либо вследствие распада пространственных представлений, лежащих в основе выполнения счетных операций данного типа, либо вследствие сужения объема психической деятельности в целом.

   Чтобы проверить, какая из причин главенствует, мы просили больных решать устно примеры на вычитание однозначных и двузначных чисел (в среднем 6 примеров) как в пределах десятка, так и с переходом через десяток. Оказалось, что безошибочное выполнение таких отдельных счетных операций доступно 50 % больных. Следовательно, можно сделать вывод о том, что сужение объема деятельности является генеральным фактором, приводящим к неуспеху при выполнении серийных счетных операций, и адекватным методом опосредования здесь может быть только «кван-тификация» — дробление выполняемой деятельности на отдельные операции.

   Сокращение возможностей опосредования собственной деятельности при сосудистой деменции прослеживается и при исследовании понимания больными содержания сюжетных картинок. То перечисление элементов, составляющих картинку, которое при нормальном старении является адекватным способом компенсации трудностей, приемом, облегчающим вхождение в задание, оказывается при сосудистой деменции свидетельством дефицита целостного восприятия изображения, причем этот дефицит не ограничивается сферой перцепции, но распространяется и на интеллектуальную деятельность — около 80 % больных сосудистой деменцией с трудом осмысливают содержание сюжетных картинок.

   Ограничение возможностей опосредования при сосудистой деменции тем не менее не означает исчезновения таких возможностей вообще. Одни уровни опосредования являются сохранными, другие — нарушенными. Сравнив успешность выполнения больными перекрестных поз в пробах Хэда по зрительному образцу и по речевой инструкции, мы обнаружили, что в случае зрительного образца нормально выполняют задание 14 % больных, а по речевой инструкции — 74 %. Этот пример показывает, что больным практически недоступно самостоятельное речевое опосредование (анализ позы психолога, ее описание во внутренней речи и воспроизведение на основании такого описания). Но если такое опосредование задается извне (и не требуется его самостоятельное конструирование), то осуществляемая с его помощью деятельность оказывается значительно более успешной.

   Результаты выполнения проб логико-грамматического конструирования демонстрируют и возможность опосредования деятельности с помощью наглядной опоры. Так, правильный выбор из двух атрибутивных конструкций родительного падежа удается 39 % больных, если он осуществляется при слуховом предъявлении, и 76 % — если он осуществляется с опорой на рисунок.

   ...Приведенные данные показывают, что в возрасте инволюции опосредование остается значимым способом регуляции активности в когнитивной сфере как при нормальном, так и при патологическом старении. Более того, опосредующая деятельность на этом этапе жизни направляется на преодоление когнитивного дефицита и встраивается в общий контекст деятельности как компенсаторный механизм саморегуляции. При этом происходит переструктурирование отношений между различными психическими процессами, что свидетельствует об адекватности понимания старения как особой стадии онтогенеза, характеризующейся не только дефицитарностью отдельных составляющих психической деятельности, но и мобилизацией новых дополнительных средств ее оптимизации.

   Уровень сложности используемых адаптивных возможностей характеризуется широким диапазоном от сугубо внутренних (гипер-i контроль за деятельностью) до чисто внешних (применение лупы при чтении для реконструкции зрительного поля). Естественно, |что в позднем онтогенезе, в отличие от раннего, на текущую деятельность накладываются уже освоенные, личностно адекватные и закрепленные в индивидуальном опыте опосредующие действия. ^Значительно чаще по сравнению с периодом зрелости использу-?отся приемы опосредования, вынесенные во внешний план психической активности, что обусловлено сужением объема деятельности, осуществляемой во внутреннем интеллектуальном пространстве.

    Вместе с тем на этапе позднего онтогенеза имеет место своеобразная дивергенция двух уровней психической активности: натуральные когнитивные способности обнаруживают отчетливую ?тенденцию к снижению, в то время как опосредование становится все более самостоятельной формой активности. Последняя мо-?Кет носить гиперкомпенсаторный характер и в этом смысле заменять собой реализацию актуальных задач и целей.

 

 

 

О. Н. Молчанова

 

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВИТАУКТ КАК МЕХАНИЗМ СТАБИЛИЗАЦИИ Я-КОНЦЕПЦИИ В ПОЗДНЕМ ВОЗРАСТЕ[28]

 

   Согласно адаптационно-регуляторной теории старения, разработанной В.В.Фролькисом, наряду с разрушительными процессами старения, сокращением адаптивных возможностей организма существуют процессы, направленные на поддержание его высокой жизнеспособности, на увеличение продолжительности жизни, которые были названы витауктом (vita — жизнь, auctum — увеличивать).

   Витаукт стабилизирует жизнедеятельность организма, восстанавливает и компенсирует многие изменения, вызванные старением, способствует возникновению новых приспособительных механизмов. Однако кроме биологического старения есть и психологическое, обусловливающее изменения в когнитивной, личностной, мотивационной сферах человека, а также в его самосознании.

   Нас интересовал вопрос, существуют ли процессы психологического витаукта на уровне Я-концепции и, если да, то в чем они выражаются? Наше предположение заключалось в том, что с возрастом наряду с общим снижением ценности «Я» и отдельных его аспектов будет проявляться и другая тенденция, названная нами психологическим витауктом, которая представляет собой процессы, стабилизирующие деятельность субъекта, компенсирующие нарастание негативных характеристик, уберегающих систему «Я» от разрушения.

   Проведенное экспериментальное исследование по изучению динамики самооценки в зрелости и старости, охватившее 328 человек в возрасте от 20 до 90 лет, обнаружило, что наряду с общим снижением уровневых характеристик самооценки с возрастом нарастают факторы компенсации, поддерживающие стабильность Я-концепции:

   а) наличие у испытуемых позднего возраста высоких позиций реальной самооценки по шкалам «характер», «отношения с людьми», «участие в труде».

   Вероятно, высокие показатели по этим параметрам играют компенсаторную роль (на эту мысль наводит способ аргументации названных позиций), «выравнивая» низкие оценки по другим шкалам и обусловливая в среднем умеренный уровень общей самооценки личности в позднем возрасте;

б)         фиксация на позитивных чертах своего характера.

   Люди пожилого и старческого возраста чаще приписывают себе позитивные качества, в основном отражающие хорошее отношение к людям и деловые свойства, и реже указывают на свои недостатки;

в)         снижение идеальных и достижимых самооценок.

   Что может носить компенсаторный характер, защищая человека от слишком большого разрыва между реальным и идеальным «Я», гиперразведение которых свидетельствует о низком самоуважении, неудовлетворенности собой. Сближение или слияние «могу» \щ «идеала» в позднем возрасте говорит, по-видимому, о принятии своей позиции, даже если она не очень высока, о тенденции довольствоваться тем, что есть, ощущать свое положение как вполне приемлемое;

г)         относительно высокий уровень самоотношения.

   Таким образом, в структуре общей Я-концепции одни элементы с возрастом начинают снижаться (самооценка), другие остаются стабильными или усиливаются (самоотношение);

д)         ориентация на жизнь внуков и детей.

  В позднем возрасте при анализе и характеристике собственной Я-концепции нередко можно встретить рассказы о жизни детей и внуков, описания их успехов и достижений. Такая ориентация на детей и внуков сохраняет перспективу личностного развития, а следовательно, способствует осознанию ценности своего «Я»; ,   е) ретроспективный характер самооценки.

   Будущее для лиц позднего возраста нередко представляется угрожающим, ожидаемые изменения — негативными, актуальная позиция не всегда удовлетворяет, поэтому характерной особенностью их Я-концепции является обращенность в прошлое, Которое для них приобретает большую ценность, чем будущее и Даже чем настоящее. Утверждение значимости своей прошед-|Шей жизни и себя в ней, оценка своих прошлых заслуг, достижений, статуса и прочего позволяют в какой-то степени компенсировать негативные изменения, наступающие с возрастом, Либо противостоять возможности осознания своей малоценно-|&ти в настоящем, не принимать новый, более негативный образ .себя.

    Перечисленные выше процессы можно отнести к защитным (Механизмам психологического витаукта, которые позволяют удер-Рсивать собственную Я-концепцию на приемлемом для субъекта |Уровне, однако их действие зависит от индивидуальных особенностей человека, общего стиля и истории его жизни.

 

 

М. В. Ермолаева

    МЕТОДЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ РЕГУЛЯЦИИ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ПЕРЕЖИВАНИЙ В СТАРОСТИ[29]

   Практическая психология поздних возрастов испытывает потребность в новых специфических методах работы, отражающих характерные для пожилых и старых людей возрастные изменения и индивидуальные стратегии адаптации к этим возрастам. Старые люди болезненно относятся к попыткам судить об их духовной жизни с позиции зрелого, т.е. более молодого для них, возраста. Они обижаются на непонимание, покинутость и во многом правы: оказавшись в связи с уходом на пенсию вне обязательных социальных связей, многие люди переживают глубокий стресс, сопровождающийся ощущением безнадежности, и полагают, что те, кто не пережили этого, ни понять, ни судить их не могут. Признание психологической уникальности поздних возрастов и разнообразия индивидуальных форм старения обусловливает проблематичность использования известных средств психорегуляции эмоциональных состояний, разработанных для зрелого возраста, в работе с людьми поздних возрастов и необходимость разработки специфических методов, отражающих характерную для этих возрастов структуру эмоциональных переживаний.

   Раскрыть структуру эмоциональных переживаний в старости можно лишь в контексте целостного учения о возрасте и важнейших критериях его оценки, которые определяют характерные особенности социальной ситуации развития и ведущей деятельности. Социальная ситуация развития в старости связана с отходом от активного участия в производительной жизни общества — выходом на пенсию. Именно этот момент некоторые теории признают началом старости. Это не случайно: профессиональная деятельность при любых особенностях индивидуальной жизни обеспечивает человеку необходимые социальные связи (проблема может заключаться лишь в качестве и объеме этих связей). Уходя на пенсию, человек сталкивается с необходимостью важного и трудного, абсолютно самостоятельного выбора — между социальной и индивидуальной жизнью. Момент выбора определяет стратегию последующей адаптации к старости и соответственно структуру эмоциональных переживаний в этом возрасте. Это положение согласуется с мнением о том, что системообразующим фактором адаптации к возрасту как адаптогенному фактору является социальная деятельность человека [Медведев В.И., 1984].

   ...По сути, человек на пороге старости решает для себя вопрос: оставаться ему в обществе (сохранять прежние социальные связи, создавать новые) или перейти к индивидуальной жизни. Это решение определяет две основные стратегии адаптации — сохранение себя как личности и сохранение себя как индивида.

   Большинство современных теорий старости, трактующих поздний возраст с позиций адаптации [Алъперович В., 1997; Давыдовский И. В., 1967; Шахматов Н. Ф., 1996], ее истощения (утраты адаптационных возможностей)[30], рассматривают вторую стратегию адаптации к возрасту — стратегию сохранения себя как индивида — в качестве единственного пути старения. При этом позитивные эмоциональные переживания старого человека в рамках этой стратегии не находят убедительного толкования [Шахматов Н. Ф., 1996].

   Учитывая значимость оценки смысла и результата прожитой жизни для структуры эмоциональных переживаний в старости, Эриксон утверждал возможность двух различных по содержанию, знаку и значимости для жизнедеятельности форм эмоциональных переживаний жизненного итога: если человек убежден, что жизнь состоялась, то он уравновешен и спокойно смотрит в будущее, но если жизнь оценивается как прожитая зря, то его настигают чувство бессилия что-либо исправить, отчаяние и страх смерти [Эриксон Э., 1996]. Так, Эриксон оставлял за старостью альтернативу исхода, но альтернатива эта, по мнению автора, в целом определяется характером прохождения предшествующих этапов жизни. Однако, если рассматривать старость как возраст развития, то следует признать за ней право и необходимость выбора смысла и цели жизни, а следовательно, возможности прогрессивного или регрессивного изменения личности. Любой факт своей жизни пожилой человек может оценить в пессимистической или, напротив, позитивной и конструктивной форме. <...> Возможность свободного, хотя и трудного выбора позволяет характеризовать старость как возраст развития, возраст потенциальных возможностей и дает шанс противостоять тотальному угасанию. Итоговый выбор определяется решением задачи о смысле оставшейся жизни. Общая структура этого смысла воплощается в картине и динамике эмоциональных переживаний.

   Распространение основных положений учения о старости предполагает, что дифференциация различных видов деятельности, Динамика познавательных функций и изменение личности человека в этом возрасте определяются характером ведущей деятельности, особенности которой воплощены в структуре эмоциональных переживаний. Как указывалось выше, ведущая деятельность в позднем возрасте может быть направлена либо на сохранение личности человека (поддержание и развитие его социальных связей), либо на обособление, индивидуализацию и «выживание» его как индивида на фоне постепенного угасания психофизиологических функций. Оба варианта старения подчиняются законам адаптации, но обеспечивают различное качество жизни и даже разную ее продолжительность. В литературе наиболее полно описан второй вариант старения, при котором возрастные изменения проявляются в качественно своеобразной перестройке организма с сохранением особых приспособительных функций на фоне общего их спада [Фролькис В. В., 1981]. Эта стратегия адаптации предполагает постепенную перестройку основных жизненно важных процессов и в целом структуры регуляции функций для обеспечения сохранности индивида, поддержания или увеличения продолжительности жизни, т. е. превращение «открытой» системы организма в систему «замкнутую» [Давыдовский И. В., 1967]. В литературе указывается, что относительная замкнутость (в психологическом плане) контура регуляции в старости проявляется в общем снижении интереса к внешнему миру, уменьшении притязаний, эгоцентризме, ослаблении эмоционального контроля, обострении некоторых личностных черт, а также в нивелировании индивидуальных качеств личности [Милентъев А. С. и др., 1996]. Во многом эти личностные изменения обусловлены замкнутостью интересов старого человека на самом себе. <...>

   В данной стратегии адаптации эмоциональные переживания приобретают специфическую старческую окраску, характерную для сенсорной депривации. Постепенная утрата значимых, глубоких социальных связей проявляется в двух важнейших особенностях психической жизни: снижении поведенческого контроля [Альперович В., 1997] и «истощении» чувствительности [Грановская P.M., 1997; Давыдовский И. В., 1967; Старость: справочник, 1996]. Сознательная регуляция поведения необходима лишь для социального бытия и осмысленна с точки зрения общения с другими. Ослабление поведенческого контроля приводит к нарастанию эгоцентричности в старости, убежденности стариков в неоспоримой справедливости их позиции и, как следствие, амбициозности, обидчивости, нетерпимости к возражениям [Альперович В., 1997]. Старческая болтливость и другие характерные изменения личности также обуслов^ лены недооценкой пожилыми людьми значимости сознательной регуляции своего поведения в отношении с окружающими и постепенной утратой этих навыков. Снижение функций самодетермй-нации и саморегуляции закономерно обостряет личностные качества: осторожность постепенно перерастает в подозрительность, бережливость — в скупость, появляются консерватизм, безучастное отношение к настоящему и будущему [Милентьев А. С. и др., 1996]. Однако обострение личностных черт — лишь постепенно проявляющееся следствие выбора стратегии адаптации по принципу «замкнутого контура». Центральным моментом психологической адаптации служит направленное изменение семантики информации, что проявляется в оценке самочувствия и настроения, а также фильтрация информации на всех этапах ее движения (включая ее подавление на сенсорном уровне и гамму мнестических процессов, где главную роль играет механизм забывания) [Грановская P.M., 1997; Медведев В.И., 1984]. Эта система информационной защиты участвует в формировании концептуальной модели реальной действительности, по которой и строится адаптационный процесс. Стратегия адаптации по «замкнутому контуру» предполагает несколько индивидуальных вариантов: согласно их концептуальным моделям, мир видится пожилым людям как неясный, непредсказуемый, иногда угрожающий, гибельный. В любом из этих вариантов концептуальной модели (даже в наиболее позитивном из них) пожилой человек не «владеет» этим миром, социально не причастен к нему, перспектива его собственной жизни не зависит от него самого, а стратегия его поведения наиболее полно описывается житейским понятием: «доживать свой век». В этом смысле суть исканий и притязаний пожилого человека в данной стратегии адаптации расценивается как стремление приспособиться к жизни, которую он не принимает, желание по возможности отдалить конец своего существования. Характерный для стариков отлет сознания в прошлое имеет особое значение — в данном варианте старения люди просто живут в прошлом, где все было ясно, потому что они сами строили свою жизнь и влияли на жизнь других. Пребывание в воспоминаниях помогает отвлечься от неясного настоящего и не думать о будущем, в котором они не видят ничего, кроме умножения физических страданий, грядущей немощи, неизбежной смерти. <...>

   Заметим, что в этой стратегии адаптации, направленной на сохранение себя как индивида, разрыв временной связи между Прошлым, настоящим и будущим выступает как защитный элемент, существенный компонент концептуальной модели реальной действительности. Эмоциональные переживания как субъективная сторона этой своеобразной концептуальной модели действительности направлены на защиту пожилого человека от неуправляемой реальной жизни и на стабилизацию его психических состояний и функций. По мнению Г.С.Абрамовой [1997], эгоистическая стагнация в старости характерна для тех стариков, которые отказались от собственной экзистенции, от собственных проявлений духа, не погрузились в глубины своего «Я», а замкнулись jpa прошлом и прервали связь с настоящим.

    В гериатрической литературе достаточно подробно описаны собственно-возрастные (непсихотические) типичные эмоциональные состояния в старости. Считается, что в основе этих переживаний лежат механизмы, отражающие состояние психического упадка однако без признаков возрастно-органических психозов [Шахматов Н. Ф., 1996]. Предваряя конкретное описание эмоциональных переживаний в структуре таких состояний, позволим себе не согласиться с этой точкой зрения. Психический упадок — их следствие, а не причина, причем следствие хоть и закономерное, но проявляющееся постепенно с довольно значительным латентным периодом. <...> Эмоциональные переживания, являясь важным компонентом общего адаптационного синдрома, отражают лич-ностно-смысловой вектор поведения, направленный в данной стратегии адаптации на защиту от действительности, на продление индивидуальной жизни путем купирования интенсивности жизненных проявлений и подавления активности личности. В связи с этим, по мнению ряда авторов, основной характерной особенностью эмоциональной жизни пожилых людей (закономерной для стратегии адаптации по «замкнутому контуру») является выраженная озабоченность — не вполне осознанное, крайне генерализованное состояние [Александрова М.Д., 1974; Алъперовт В., 1997; Шахматов Н.Ф., 1996]. Она включает озабоченность собственным здоровьем, политическим и экономическим положением в стране (по отношению к перспективам собственной жизни), будущим детей и внуков — всем понемногу. К. Рощак прямо указывает на адаптивный характер старческой озабоченности: по его мнению, потребность в беспокойстве и озабоченности служит своеобразным механизмом непомерно разросшейся в старости потребности избежать страдания. Интересно, что обострение некоторых личностных черт в старости представляет собой, по предположению автора, механизм адаптации — обособление и защиту от непонятной, непредсказуемой, быстро меняющейся окружающей жизни. Так, автор рассматривает шаблонизацию как средство осуществления потребности в постоянстве, а проявление упрямства как путь защиты собственной независимости и внутренней стабильности видения окружающего мира [Рощак К., 1990].

   Анализ озабоченности (беспокойства) пожилых людей позволяет найти в этом состоянии много общего с тревогой малой степени. Существует мнение, что тревога обусловлена угрозой актуализации социальной потребности (в то время, как страх — биологической) [Lindell H.S., 1964]. Тревога основана на оценке предвосхищаемой и неопределенной угрозы [Lazarus R. S., Averill J. Я, 1972]. В.И.Медведев [1984] отмечает, что тревога возникает в тех случаях, когда ситуация оценивается как непредсказуемая; при этом состояние тревоги направлено на поиск новой формы отве' та, адекватной особенностям сложившейся ситуации. Таким образом, состояние тревоги характеризуется адаптивной функцией, функцией активного приспособления к особенностям условий жизни и деятельности. Разумеется, под хронической озабоченностью стариков мы понимаем лишь тревогу малой степени, адаптивный смысл которой заключается в повышении бдительности старого человека по отношению к не совсем понятным, настораживающим факторам внешнего мира и ухудшению внутреннего состояния. По мнению З.Фрейда, антиципация опасности, характеризующая тревогу, предупреждает страх. Фрейд считал, что если сигнал не отнесен к окружающим, то человек не готов к активному ответу на него. При этом отсутствие тревоги может стать причиной последующего непоправимого нарушения деятельности [May R., 1950].

 

   Хроническая озабоченность помогает старым людям выработать специфическую тактику сбережения усилий, способность заранее предвидеть, оберечься от возмущающего воздействия (или несколько деформировать его, изменив к нему отношение) и тем самым избежать фрустрации с сопровождающим ее сильным всплеском эмоционального возбуждения, гибельного для душевного покоя стариков и, как следствие, для их хрупкого внутреннего баланса[31].

   Можно отметить и еще один характерный факт, свидетельствующий в пользу адаптивной ценности старческой озабоченности: мотивационная обусловленность состояния тревоги сообщает эмоциональным переживаниям в структуре этого состояния яркую пристрастность [Bennet, PravitsJ. G., 1987; Lazarus R. S., Averill J.G., 1972]. Эмоциональные переживания тревоги (в целом характеризуемые как неприятные) несовместимы с переживаниями скуки и придают остроту субъективной картине окружающей действительности. Озабоченность по поводу своего здоровья, что часто проявляется у стариков в форме ипохондрической фиксации... побуждает развитие новых интересов и потребностей в обогащении медицинскими знаниями в области лучших способов лечения и других форм борьбы со старческими недугами. Старики получают большое удовольствие от рассказов о своих болезнях и при этом их не смущает, что окружающими эти рассказы воспринимаются как навязчивые — пожилые люди искренне не замечают этого, поскольку жизнь вне общества способствует снижению у Них поведенческого контроля. Но разговоры о болезнях, бесконечное лечение и самолечение — это процесс, это путь, а не конец пути. Интересно, что в рамках этой стратегии адаптации озабоченность здоровьем близких распространяется в основном на самый узкий круг родственников, от которых непосредственно зависит жизнь и благополучие самих старых людей.

   Другим характерным эмоциональным состоянием пожилых людей, в соответствии с данной стратегией адаптации, является воз-растно-ситуативная депрессия при отсутствии жалоб на это состояние. В целом, старческая депрессия проявляется в ослаблении аффективного тонуса, замедлении аффективной живости, отставленное™ аффективных реакций; при этом лицо старого человека ограничено в возможностях передать душевные эмоциональные движения [Шахматов Н. Ф., 1996; SantrockJ. Ж, 1995]. Анализ этого состояния показывает, что характеризующие его эмоциональные переживания отражают смысл жизнедеятельности в условиях данного типа адаптации — уход от активного участия в жизни общества, переосмысление его значения для себя, отказ от ценностей социального мира. Пожилые люди сообщают о чувстве пустоты окружающей жизни, ее суетности и ненужности. Все происходящее перед их глазами кажется им малозначащим и неинтересным; интересной, полной смысла представляется лишь жизнь в прошлом, а она никогда не вернется. Но эти переживания воспринимаются пожилыми людьми как обычные и не носят болезненного характера. Они являются результатом переосмысления жизни, носителями новых смыслов и имеют адаптационную ценность, поскольку предохраняют человека от стремлений, борьбы и от сопряженного с ними волнения, которое крайне опасно для стариков. Существует немало исследований, доказывающих, что сильное волнение вызывает ослабление способности самоконтроля у старых людей и, как следствие, грубые конфабуляции; кроме того, усиливаются страх, неуверенность в себе, чувство неполноценности и отчаяния [Смит Э.Д., 1995]. Снижение аффективной живости, отражающее разочарованность стариков в жизни, некоторое обесценивание ее — это способ относительно долговечного, спокойного и тихого существования, поскольку сильное волнение (даже радостное), прибавляя «жизни» к годам, сокращает эти годы-В геронтопсихологии существует точка зрения, что безразличие стариков трактуется как способ защиты от чувств, вынуждающих затрачивать дополнительные усилия и нарушающих привычный ход переживаний...

   Характерно, что стратегия адаптации к старости по принципу «замкнутого контура» часто сопряжена с переживанием одиночества. Это не значит, что данная стратегия более другой связана с жизнью в затворничестве. Как показывают исследования, перс живание одиночества связано с когнитивной оценкой качества й удовлетворенностью людьми своими социальными связями [Пеп-ло Л. Н. и др., 1989]. По мнению К. Роджерса, переживание одиночества порождается индивидуальным восприятием диссонанса между истинным «Я» и тем, как видят «Я» другие [Rogers К., 1961]. {Сак было показано ранее, выбор данной стратегии адаптации обусловливает постепенное снижение поведенческого контроля и рефлексии, в связи с чем пожилые люди с трудом представляют или просто не задумываются о том, как видят и оценивают их окружающие. Однако, понимая, что поведение их бывает неадекватным, они часто отказываются от общения, все больше уходя в себя, и переживание одиночества перерастает у них в ощущение необъяснимого страха, отчаяния, сильного беспокойства [Рук К. С, Пеп-ло Л.Н., 1989]. Когда переживание одиночества у старых людей приобретает устойчивый характер, они склонны винить в этом себя, что увеличивает риск глубокой депрессии. <...> Оценка своего поведения как не вполне адекватного и сопутствующее усиление беспокойства обусловливают специфическое для одиноких пожилых людей восприятие окружающей действительности: она представляется им непредсказуемой и не поддающейся контролю [Никсон Т.К. и др., 1989]. Переживание снижения контроля, в свою очередь, приводит к ощущению собственной беспомощности и безнадежности. Интересно, что социальные контакты, которые пожилые люди не могут сами регламентировать, не приносят им удовлетворения, но порождают неприятное чувство зависимости [Рук К. С, Пепло Л.Н., 1989]. Последнее переживается особенно остро. Ощущение зависимости, беспомощности, непричастности к внешнему для них социальному миру представляет собой тот эмоциональный аккомпанемент старости, который заставляет пожилых людей оценивать этот возраст как несчастье и позор.

Описание структуры эмоциональных переживаний, характерных для стратегии старения по принципу «замкнутого контура», позволяет обосновать подходы к выбору специфических для данного возраста средств психологического воздействия. Эффективным средством регуляции эмоциональных переживаний людей пожилого и старого возраста является метод «управляющего воображения» (в более точном переводе: метод «управляемого порождения образов» — «Guided Imagery»). В настоящее время он широко распространен в США, Канаде и Швеции [Naparstek R.B., 1994; Orlick Т. G.\ Seligman M.E., 1993; Spiegel D., 1993]. В целом метод адресован самому широкому контингенту лиц, он помогает нивелировать неблагоприятные психические состояния (сильную тре-рогу, стресс, фрустрацию, депрессию), способствует повышению Уровня бодрствования, позитивному настрою на предстоящую де-|Ятельность. По мнению авторов метода, его систематическое использование влияет на структурирование опыта пациентов, выработку у них полезных навыков и привычек, способствует повышению самооценки, когнитивной реконструкции и даже излечению от многих хронических заболеваний...

 

 

М. А. Холодная, Н. Б. Маньковский, Н. Ю. Бачинская, Е. А. Лозовская, В.Н.Демченко

 

СВОЕОБРАЗИЕ УРОВНЕВЫХ, СТРУКТУРНЫХ И СТИЛЕВЫХ ХАРАКТЕРИСТИК ИНТЕЛЛЕКТА В ПОЖИЛОМ ВОЗРАСТЕ[32]

 

   Актуальность исследований интеллекта в пожилом возрасте обусловлена в первую очередь тем обстоятельством, что именно интеллектуальная активность выступает в качестве одного из факторов, тормозящих темп нарастания возрастных изменений психики на поздних этапах онтогенеза. В частности, Б. Г.Ананьев отмечал, что развитие интеллекта, способность к обучению, постоянному самообразованию взрослого человека — огромная сила, противостоящая инволюционным процессам [Ананьев Б. Г., 1969].

   Таким образом, изучение уровня интеллектуальной сохранности и своеобразия интеллектуальной активности в пожилом возрасте позволяет подойти к определению тех психологических резервов, которые лежат в основе активного долголетия личности.

   Как правило, при исследовании интеллекта используются тестовые психодиагностические методики, среди которых наиболее известной и широко применяемой является шкала Векслера для измерения интеллекта взрослых (WAIS), адаптированная к условиям нашей страны в Ленинградском психоневрологическом институте им. В. М. Бехтерева [Кабанов М. М, Личко А. Е., Смирнов В. М., 1983]. Методика Векслера, созданная на основе требований традиционного психометрического подхода, связана с принятием определения интеллекта как некоторого достигнутого уровня психического развития субъекта, проявляющегося в степени усвоен-ности заданного количества знаний, навыков, а также степени сформированности тех или иных познавательных функций (оперативной памяти, способности к категориальному обобщению, пространственным преобразованиям и т.д.). В конечном счете данная методическая процедура оказывается ориентированной на выявление уровневых характеристик интеллекта за счет фиксации показателей успешности (результативности) выполнения конкретных тестовых заданий. <...>

   Понимание того обстоятельства, что анализ лишь уровневьгх характеристик интеллектуальной деятельности, на что изначально были направлены психометрические тесты интеллекта, явно недостаточен для диагностики своеобразия интеллектуальной активности человека, привело многих исследователей к необходимости поиска новых методических процедур, позволяющих более глубоко и полно описать индивидуальную специфику интеллектуальной деятельности. Особый интерес в этом плане представляют исследования когнитивных стилей — индивидуальных различий в познавательных процессах, характеризующих типичные для данной личности способы переработки информации в условиях построения образа действительности. Можно ожидать, что изучение когнитивных стилей в пожилом возрасте позволит получить существенные дополнительные сведения о динамике интеллектуального развития на поздних этапах онтогенеза.

   Итак, основная задача ... заключается в описании своеобразия уровневых, структурных и стилевых характеристик интеллектуальной деятельности в пожилом возрасте на основе использования методики Векслера, а также комплекса методик для диагностики когнитивных стилей. В качестве уровневых характеристик анализировались традиционные уровневые оценки в виде полной оценки IQ, вербальной и невербальной оценок IQ, а также показатели успешности исполнения отдельных субтестов. Кроме того, мы применяли и более дифференцированные по сравнению с традиционными уровневые показатели, характеризующие три базовых структурных компонента интеллектуальной деятельности, таких как «вербальное понимание», «пространственная организация» и «сосредоточенность внимания» (подсчитывалась суммарная оценка представляющих каждый компонент референтных субтестов).

   В нашей работе наряду с учетом специфики интеллектуального профиля (качественная сторона структурной организации индивидуального интеллекта) учитывались проявления интертестового разброса (количественная сторона структурной организации индивидуального интеллекта). В частности, в качестве показателя вариативности познавательных функций мы использовали такую статистическую меру, как коэффициент вариации

 

(формула не отсканировалась (прим. А.Р.))

 

   Важно подчеркнуть, что переход к подобного рода показателю

приводит к смене типа интерпретации индивидуальных результа

тов: значение Cv свидетельствует уже не столько о степени выра

женности тех или иных познавательных функций, сколько об осо-     '

бенностях их организации в структуре индивидуального интел

лекта.

   Тенденция перехода от уровневых к структурным характеристикам интеллекта, по сути, означает признание того факта, что Для уяснения своеобразия интеллектуальных возможностей субъекта значение имеет не только и не столько успешность (результативность) интеллектуальной деятельности, сколько тип организации индивидуального интеллекта.

   Поскольку данное исследование было ориентировано на выявление своеобразия проявлений интеллекта в пожилом возрасте сравнительно с теми этапами онтогенеза, для которых характерно интенсивное развитие интеллектуальных возможностей человека, то в качестве основного материала использовались результаты обследования с применением методики Векслера трех групп испытуемых: студентов (возраст 18 — 20 лет, п — 57), людей среднего возраста (возраст 45—49 лет, п = 70) и людей пожилого возраста (возраст 60 — 75 лет, п = 70).

   Стилевые характеристики интеллектуальной деятельности выявлялись в группах студентов (п = 27) и пожилых людей (п = 34) на основе использования комплекса методических процедур, позволяющих диагностировать следующие основные когнитивные стили:

   1) полезависимость — поленезависимость (методика «включенные фигуры» Уиткина);

   2) ригидность — гибкость (методика словесно-цветовой интерференции Струпа);

   3) импульсивность — рефлективность (методика «сравнение похожих рисунков» Кагана);

   4) аналитичность — синтетичность (вариант методики свободной сортировки понятий, предложенный В.Колга)[33].

   ...Полная оценка IQ, вербальная и невербальная оценки IQ не дифференцируют разновозрастные группы. По всей вероятности, традиционные показатели уровня развития интеллекта в виде IQ имеют определенный смысл при решении задачи сравнения индивидуумов относительно некоторого стандарта исполнения, однако они малоинформативны, если речь идет о выявлении своеобразия интеллекта конкретной личности.

   По нашим данным, такой показатель, как соотношение (разница) вербальной и невербальной оценок IQ также не является надежным источником диагностической информации в условиях сравнительного исследования, о чем свидетельствует значительная ошибка средней арифметической этого показателя.

   Наибольший интерес, как это неоднократно отмечалось в работах ряда авторов, представляют различия интеллекта в рамках «профильного» анализа исполнения на всех 11 субтестах. <...>

   На поздних этапах онтогенеза остаются без каких-либо существенных изменений те вербальные познавательные функции, которые связаны с запасом знаний, способностью к категори-

      1.

174

 

альному обобщению и пониманию значений слов. Более того, обе старшие возрастные группы значимо превосходят группу студентов по субтесту «Понятливость», что, по-видимому, обусловлено влиянием накопленного социального опыта (сформи-рованностью социальных оценок происходящего, реалистичностью суждений и т.п.). В то же время уровень вербальных познавательных функций, требующих в качестве своего когнитивного обеспечения развитой оперативной памяти и способности к концентрации внимания, с возрастом явно снижается. Наконец, успешность выполнения невербальных заданий обнаруживает отчетливое постепенное снижение по мере приближения к пожилому возрасту, причем эта отрицательная динамика демонстративнее всего проявляется на субтестах «Кубики» и «Кодирование».

   Указанные выше различия видны и при сравнении выделенных нами базовых компонентов интеллектуального исполнения: по фактору «вербальное понимание» различия между тремя возрастными группами практически отсутствуют, тогда как по факторам «пространственная организация» и «сосредоточенность» наблюдается выраженное снижение интеллектуальных возможностей.

   Факт разнонаправленности в развитии вербальной и невербальной форм познавательной активности отмечался разными авторами.

   В частности, Д. Б. Бромлей, обобщая результаты исследований интеллекта с помощью методики Векслера, обнаружила, что определенные вербальные функции (информированность, запас слов) на протяжении возраста от 20 до 40 лет повышаются, затем следует период их стабилизации на максимально высоком уровне ш только с 60 — 70 лет наблюдается некоторое их снижение до уровня показателей 20 лет [Ананьев Б.Г., 1969]. Б.Г.Ананьев на этом основании делает вывод о том, что речемыслительные, вто-росигнальные функции противостоят общему прогрессу старения [И сами претерпевают инволюционные сдвиги значительно позже [всех других психофизиологических функций. Отметим, что речь [следует вести не просто о второсигнальных (вербальных) познавательных функциях. Интеллектуальная сохранность на поздних i этапах онтогенеза обеспечивается главным образом за счет работы механизмов понятийного мышления, которые, по-видимому, ; компенсируют снижение эффективности работы механизмов, обес-[Печивающих пространственные преобразования и оперативные формы переработки информации.

    Таким образом, наши данные подтверждают факт гетерохрон-; Ности интеллектуального развития в онтогенезе, свидетельствую->Щий, с одной стороны, о существовании органического единства [инволюционных (регрессивных) и эволюционных (прогрессивных) изменений в характере интеллектуальной активности в процессе старения и, с другой стороны, о формировании мощных компенсаторных механизмов, обеспечивающих при перестройке интеллекта необходимые приспособительные эффекты.

   Далее, представляют интерес обнаруженные нами различия между тремя возрастными группами по показателям «вариативности» познавательных функций (различия между группой студентов и группой пожилых значимы в пределах 0,05 >р>0,001). По нашему мнению, этот показатель косвенно характеризует степень интегрированное™ целостной структуры интеллекта: рост вариативности отдельных интеллектуальных составляющих свидетельствует о том, что с возрастом нарастают проявления дискоорди-нации, дисбалансированное™ различных форм интеллектуальной активности.

   Таким образом, своеобразие интеллектуальной деятельности в пожилом возрасте обусловлено не только качественным изменением интеллекта (избирательным снижением или повышением определенных проявлений интеллектуальной активности), но и изменением особенностей его структурной организации (нарастанием дезинтегрированности отдельных познавательных функций).

   Наконец, обращает на себя внимание различие в стилевых характеристиках интеллектуальной деятельности двух возрастных групп: юношеского и пожилого возрастов. <...>

   ...Между этими возрастными группами отсутствуют различия в степени точности идентификации изображений при их сравнении с изображением-эталоном (что позволяет говорить о достаточной сохранности в пожилом возрасте фазы контроля интеллектуальной деятельности), а также в числе выделенных групп при свободной сортировке понятий (что свидетельствует о достаточной сохранности способности как к категориальному анализу, так и к категориальному синтезу). В свою очередь, в пожилом возрасте нарастают проявления полезависимости и ригидности, отмечается явная замедленность развертывания ориентировочной фазы интеллектуальной деятельности (возрастает время подготовки ответа при принятии решения в условиях неопределенности).

   Итак, проведенные нами исследования позволяют говорить о неоднородности изменений познавательной деятельности в различных возрастных группах, что, по-видимому, является результатом сложной перестройки психической организации, характеризующейся, в первую очередь, сдвигами во всех звеньях саморегуляции. При этом возрастные изменения предполагают формирование компенсаторных механизмов, обеспечивающих возможность функционирования познавательного отражения на новых уровнях его организации.

   

 

ОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ПРИ СТАРЕНИИ

 

М.Д. Александрова

 

 [СТАРЕНИЕ: СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ][34]

 

   Социология старения... является существенной составной частью зарубежной социальной геронтологии. Другой ее частью является социальная психология старения. Здесь центральное место занимает проблема личности старого человека. В рассмотрение старого человека как личности входит очень большой круг вопросов, в том числе гигиена, психическое здоровье, обучаемость и пригодность к труду и многое другое, что сближает социальную геронтологию с психологией, педагогикой и медициной.

   Важное место среди проблем этого направления занимает теория разобществления (disengagement), выдвинутая Дж. Розеном и Б.Ньюгартен [Rosen /., Neugarten В., 1960], Е.Камминг и В.Генри [Cumming E., Henry W., 1962]. Эта теория предполагает «разрыв между личностью и обществом, уменьшение энергии личности и ухудшение качества оставшихся связей». Разобществление, по мнению Генри, представляет собой психосоциальное явление, объясняющееся как природными изменениями психологии стареющей личности, так и воздействием на нее социальной среды. Наиболее отчетливо этот процесс проявляется у людей в пенсионном или предпенсионном возрасте. Кроме прекращения трудовой деятельности и вследствие этого ухудшения материального состояния и падения социального престижа, человек на этой стадии жизненного пути часто теряет родных и близких, отделяется от приобретших самостоятельность детей. Эта утрата прежних социальных ролей в совокупности с ухудшением состояния здоровья и спадом Умственной деятельности ведет к нарушению сложившегося динамического стереотипа личности, к изменению ее мировоззрения И поведения. Явление разобществления выражается в изменении Мотивации, сужении круга интересов и сосредоточении их на своем внутреннем мире... в спаде коммуникабельности [Cumming E., Henry W., 1962 и др.].

   Социологи и социальные психологи направляют свои усилия На изучение семьи. К. Тиббиттс, Е. Фрииз, Д. Бромлей [Bromley D., 1968] и многие другие рассматривают современную семью с точки зрения взаимоотношений генераций, обращая внимание на то, что традиционная патриархальная семья распадается, что старики — отцы семейства уже не играют прежней роли, что молодое поколение не нуждается в поддержке старого, а старое вовсе отходит от семьи, не выполняя роли дедушек и бабушек. Этот вопрос К.Тиббиттс [1963] специально выделил в своей статье «Социальные аспекты старения». Эмпирические данные, представленные Е. Фриизом на VI Международном конгрессе социологов, также говорят об отделении старых людей от детей и внуков.

   Процесс разобществления как раз и начинается с этого отделения. В социальных и психологических явлениях распада традиционной семьи заложены и «обратные связи» между старением личности и ее социальными характеристиками. <...> Когда человек стареет, общество и в данном случае семья как общественная единица не предъявляет к нему никаких требований, отвергает его, тем самым лишает определенной роли, меняет статус. Человек, лишенный прежнего статуса, теряет активность, и процесс старения ускоряется. Это отвержение старых людей, которое исходит из потребности молодого поколения, служит одним из источников разобществления. Вторым источником является сам старый человек, который теряет коммуникабельность. Потеряв старые общественные связи, например родственные, дружественные и другие, он уже не в силах завязать новые. И третьим самым главным источником становится уход от дел, выход на пенсию. Работая по найму, человек бывает связан так или иначе с другими людьми: начальник — подчиненный, напарник — сосед по станку, исполнитель — заказчик, продавец — покупатель и т. п. Теряя привычные деловые коммуникации, человек становится некоммуникабельным. Тяжело отражается на психическом здоровье человека не только уход от дел, но и переход на другой вид деятельности. Содержанием жизни человека, особенно пожилого, всегда бывает его семья и его окружающие. Люди чаще всего говорят друг с другом о семейных или трудовых делах; если нет семьи, нет места работы, человек некоторое время по инерции продолжает поддерживать старые связи, интересуется тем, что происходит с детьми, родственниками, что происходит на работе, потом эти связи становятся уже искусственными и постепенно прерываются. Количество поступающей к человеку информации уменьшается, крут его интересов сужается, падает и активность, в связи с чем ускоряется процесс старения.

   Теория разобществления зародилась в США, эмпирические данные, характеризующие явление разобществления, получены в США главным образом Розеном, Хэвайюрстом и Ньюгартен, теоретический анализ этих и других данных принадлежит Камминг, Генри и другим.

   В 1963 г. В. Генри, психолог из Чикагского университета, сделал доклад на заседании Американского психологического общества.

   

Этот доклад выражает позиции автора и других социальных психологов относительно занятости и незанятости старых людей. Незанятость людей, вышедших на пенсию, самым непосредственным образом связана с разобществлением и рассматривается как особая И очень важная проблема. Доклад В.Генри [Henry Ж, 1963] заслуживает особого внимания. В нем обсуждаются такие понятия, как досуг (свободное время) и занятость. Генри говорит, что часто ошибочно предполагают, будто мудрость и перспективы старых людей будут обусловлены досугом, в котором они нуждаются. Под досугом подразумевается, говорит Генри, ссылаясь на словарь Вебстера, «свобода от занятий или обязанностей». Если зрелый человек совершает полезное для общества дело, он должен быть занят. Следовательно, люди накладывают на себя определенные обязанности.

   Незанятость, по мнению Генри, появляется у старых людей в результате уменьшения жизненной активности и энергии. Незанятость рассматривается как совокупный процесс, психосоциальное явление, которое объясняется как психологией данного индивидуума, так и воздействием на него общества, включающего или выключающего его из социальной жизни. Общество может возложить на старого человека обязанности. Но оказывается, что если общество не накладывает на старого человека обязанностей, то он не может тем не менее освободиться от обязанностей по отношению к самому себе. В связи с этим внешние социальные факторы поведения и его мотивы у старого человека отходят на второй план, а на первый план выходят внутренние его потребности. Старый человек таким образом интровертируется и начинает более всего любить себя, остается привязанным к самому себе.

   У старого человека, как рассуждает В.Генри, меняется мотивация трудовой деятельности. Человек стремится к труду в после-пенсионные годы уже не с целью содержать себя, а ради труда, который приобретает эмоциональную окраску. Старый человек анализирует свою работу только по отношению к самому себе, а не к общественной деятельности, как способность выполнять работу, как самооценку.

   В.Генри отмечает далее тот факт, что старые люди делятся на три группы в зависимости от количества имеющейся у них психической энергии. Первая группа включает в себя тех, кто, чувствуя себя достаточно бодрым и энергичным, продолжает трудиться, выполняя определенные обязанности перед обществом, оставаясь На том же месте работы, где были в зрелые годы, — они заняты. Вторая группа включает тех, кто не работает по найму, не выполняет общественных обязанностей, а наслаждается своим собственным делом, которое называют хобби. Эти люди имеют достаточно | энергии, чтобы тоже быть занятыми. И третья группа включает Людей со слабой психической энергией, действительно не занятых или занятых главным образом собой.

   

    Эмпирические исследования Ньюгартен [Neugarten B.L., 1964] проведенные в Канзас-Сити, обнаружили, что «занятость» не есть привилегия лишь зрелых людей, а «незанятость» не есть привилегия старых.

   В заключение Генри делает такой вывод: занятость и незанятость представляют собой общие формы динамики психологии личности (например, свойственный подросткам эгоизм связан с незанятостью). «Освобождение» от занятости является внутренним процессом, и этот процесс в конечном счете становится неизбежным. По мнению многих, освобождение осуществляется во всех случаях жизни. Процесс освобождения зависит не от старости, говорит далее Генри, а от жизненного опыта, всего перенесенного в ранние этапы жизни и не является признаком старости как таковой.

   В. Генри пытается свой теоретический анализ эмпирических данных, которые он, к сожалению, не приводит, ввести в практику. Проблема занятости и незанятости поднята зарубежными социальными геронтологами, среди которых есть социологи, психологи и врачи, до уровня теории. Действительно, эта проблема заслуживает большого внимания и может рассматриваться с разных позиций.

   Таким образом, В.Генри 1) раскрыл психологическое содержание самого понятия занятости; 2) показал специфику занятости старого человека с психологической точки зрения, особо выделив мотивацию занятости; 3) указал на общевозрастные черты этого явления; 4) выдвинул проблему занятости в ряд практических задач социологии.

   Теория разобществления нашла сторонников и исследователей среди психологов и социологов других зарубежных стран. В частности, много места отводит ей английский ученый Д. Бромлей [Bromley D., 1966]. В своей книге «Психология старения человека» он обсуждает вопросы, связанные с разобществлением. Вторая глава этой книги начинается высказыванием американского социального геронтолога Р.Хэвайюрста, которого можно считать одним из основоположников теории разобществления. Р. Хэвайюрст пишет: «Говоря о личной и общественной приспособляемости, мы говорим о целях жизни в разном возрасте. Личное приспособление является своего рода внутренней гармонией, а общественное приспособление — гармонией с окружающим миром. Проблема геронтологии как науки состоит в том, чтобы понять эти гармонии, описать их объективно, измерить их, если это возможно, и установить их взаимоотношения и отношение к другим сторонам жизни человека». Связь с обществом в жизни человека, его направленность вовне — экстравертированность, переходит в его внутренний план — интровертируется, поэтому-то поддержание общественных связей и их утрата — разобществление — стали предметом изучения психологии личности вообще и ее возрастного аспекта в особенности.

   Д. Бромлей ищет параллелей между возрастом старения и возрастом юности: «Период жизни, связанный с ранним старением, разобществлением, с уходом со службы, можно сравнить с периодом наступления половой зрелости и юностью» [Bromley D., 1968, с. 67]. В эти периоды происходят глубокие биологические изменения (обычно более быстрые в юности) и такие же глубокие перемены в отношениях между индивидом и обществом. Д. Бромлей, давая характеристики каждому периоду жизненного цикла человека, выделяет, наряду с физиологическими и психологическими сторонами, и сугубо социальные. Предпенсионный возраст от 55 до 60 лет он характеризует как вершину некоторых социальных достижений и авторитета и в то же время частичное разобществ-ление от профессиональных ролей и общественных обязанностей. Возраст 70 лет он считает тем возрастом, когда возникает «зависимость, полное разобществление...» [Bromley D., 1966].

   Наряду с общей характеристикой возраста Д. Бромлей, подобно В. Генри, указывает на индивидуальные различия в разобще-ствлении. Некоторые старые люди упрямо сопротивляются давлению, ограничивающему их жизненное пространство. Некоторые из них отказываются уходить на пенсию до тех пор, пока их не заставляет это сделать плохое здоровье. Некоторые умирают такими, какими они жили, активными и деятельными. Некоторые отказываются принять совет, даже когда он дается из лучших побуждений и согласуется с их собственными интересами, если этот совет означает отказ от деятельности, которая занимает центральное место в их жизни и т.п. Нельзя не отметить тот факт, что выдающийся румынский биолог, эндокринолог и геронтолог К. Пар-хон [1959], рассматривая типы высшей нервной деятельности стариков, наряду с физиологическими характеристиками (ослабление возбудительного и тормозного процессов, нарушение подвижности и др.), дает чисто социальные характеристики этим типам. Например, как указывает К. Пархон, сильный уравнове-I шенный тип характеризует стремление создавать эффективные общественные связи, следовательно, имеется тенденция, направ-: ленная против разобществления. Признаком силы является наличие коммуникабельности. Сильный же неуравновешенный тип благодаря вспыльчивости, сварливости, отсутствию самообладания делает общение с ним затруднительным для других людей, и потому образуется разобществление.

   Большое значение Д. Бромлей придает половым различиям в протекании старения человека, он указывает на специфику процесса разобществления у женщин и у мужчин. Это представляет безусловный интерес, тем более, что такого подхода к разобще-ствлению и занятости у В.Генри мы не обнаружили. Д.Бромлей . говорит, что у женщины разобществление тоже имеет место. Однако ее задача может быть проще, так как она, даже будучи одинокой, должна приспосабливаться к неожиданному уходу на пенсию. Женщина в разное время выполняет роль дочери, матери, бабушки, жены или родственника. Ее положение существенно зависит от структуры семьи, для мужчины же более существенны перемены в положении на службе и финансовом обеспечении, в статусе и др. [Bromley D., 1966]. Д. Бромлей подробно останавливается на жизненной позиции одиноких и семейных женщин, работающих прежде или занятых только семьей. Так же, как и американские социальные геронтологи, он уделяет внимание специфике семейных отношений как источнику разобществления.

   Уход на пенсию рассматривается Д. Бромлеем специально. Прежде всего указывается на то, что оплачиваемая работа играет большую роль в жизни человека, определяет его социальную роль. Он обращает внимание на то, что человек готовится к уходу на пенсию заранее, обдумывает, как он будет адаптироваться к новым условиям своего существования. Таким образом, Д. Бромлей, так же, как и американские социальные геронтологи, выдвигает проблему адаптации старых людей как одну из важнейших социологических и социально-психологических проблем. Адаптация, очевидно, как говорит Р.Хэвайюрст, связана с восстановлением нарушенной внутренней гармонии из-за нарушения взаимосвязей личности с внешней социальной средой. Очень важно для старого человека, не раз говорит Д. Бромлей, чтобы уход на пенсию не был резким, неожиданным. Резкое изменение социального статуса человека, лишение прежних общественных ролей, авторитета, лидерства может привести к нарушению психического здоровья. Подобного рода перемена в жизни становится стрессовой ситуацией, способной вызвать тяжелое психическое расстройство. Понятно поэтому, что в этом случае гериатрия смыкается с социальной геронтологией, входя в нее как составная часть.

   Старческие психозы рассматриваются Е. С. Авербухом [1969] как психические заболевания, которые возникают не только в результате сердечно-сосудистой недостаточности, свойственной старости, но и не в меньшей мере в результате изменения в социальной жизни старого человека: в семье, на работе и т.п. <...>

   К проблеме занятости и связанной с ней проблеме разобществления примыкает и проблема досуга старых людей, которая рассматривается в качестве самостоятельной. В связи с уходом от дел, выходом в отставку у старых людей возникает большой резерв свободного времени — досуг. Они могут быть заняты семейными и общественными делами, сохранять в какой-то степени свой прежний социальный статус, но у них есть свой досуг, который должен быть заполнен приятными, интересными делами. <...> Достоинством XX века Хэвайюрст считает технику, высвобождающую для человека все больше свободного времени. В связи с этим встает вопрос о наиболее продуктивном использовании свободного времени. Он считает, чти формула детство — учеба, взрос-[ость — работа, старость — покой должна быть пересмотрена так, 1Тобы эти три вида деятельности имели место в любом возрасте. 1юди не знают этого искусства, пишет Р.Хэвайюрст, выйдя в утставку они вместо того, чтобы заняться учебой и игрой, ищут ;ебе новую работу. В заключение он пишет, что от умения исполь-ювать свободное время будет зависеть, полезна или бесполезна ксизнь старого человека, приятна она или неприятна.

 

О. В. Краснова, Т. Д. Марцинковская

 

ОСОБЕННОСТИ СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ АДАПТАЦИИ В ПОЗДНЕМ ВОЗРАСТЕ[35]

 

   Проблема социализации и социально-психологической адаптации пожилых людей является в настоящее время одной из са-?мых актуальных не только для психологической науки, но и для ?общества в целом. Исследование особенностей протекания кризи-Ica пожилого возраста у людей, находящихся в разной обществен-|ной и социальной ситуации, позволяет выявить новые, не извест-?ные до настоящего времени факторы и закономерности генезиса Ьсихики. С точки зрения социальной практики, для общества, тем более общества, переживающего переходный период, психологический комфорт и устойчивость большой группы людей, которая ?увеличивается в последние десятилетия, служат важными показателями общественного устройства и фактором социальной стабильности.

   Таким образом, те психологические изменения, которые происходят в процессе старения, ставят в качестве первоочередной задачи исследование их динамики и особенностей социального поведения пожилых. Поскольку одним из ведущих механизмов, обеспечивающих целостность личности и предсказуемость ее деятельности, является социальная адаптация, эта проблема выходит в центр исследовательских интересов.

Проблема адаптации и социализации пожилых людей

   Анализ общих закономерностей социальной адаптации пожилых людей требует строгого определения этого понятия и соотнесения его с близким понятием социализации. Большинство отечественных психологов сходится во мнении, что социализация (от лат. socialis — общественный) — более обширный процесс, чем адаптация [Андреева Г. М., 1988; Белкин П. Г., 1987; Налчаджан А. А., 1988 и др.]. Социальную адаптацию признают одним из механизмов социализации. Во-первых, она позволяет «личности (группе) активно включиться в различные структурные элементы социальной среды путем стандартизации повторяющихся ситуаций, что дает возможность личности (группе) успешно функционировать в условиях динамичного социального окружения» [Милославова И.А., 1974, с. 9]. Во-вторых, она дает индивиду возможность принимать социальные роли в процессе адаптации. Социализацию и социальную адаптацию рассматривают как процессы близкие, взаимозависимые, взаимообусловленные, но не тождественные [Муд-рик А.В., 1996].

   В отличие от социально-психологической адаптации в процессе социализации подчеркивается ее активный и индивидуальный характер. Иначе говоря, социализация — процесс становления личности, ее индивидуализация, «процесс становления человека как общественного существа, процесс возникновения психологического, субъективного мира личности, который проходит через усвоение (принятие) индивидом социального опыта» [Овдей СВ., 1978]. <...> Отечественные психологи в содержании процесса социализации выделяют три сферы: деятельность, общение, самосознание. Анализ каждой из этих сфер затруднен тем, что проблема стадий социализации носит дискуссионный характер. Как отмечает Г.М.Андреева [1988], по поводу «распространения» социализации на периоды детства, отрочества и юности у ученых нет расхождений, однако относительно дальнейших этапов идет оживленная дискуссия.

   В то же время не возникает ни малейших сомнений в том, что проблема социализации пожилых людей не только существует, но и более значима для этого возрастного периода по сравнению с предыдущим. Успешная социализация пожилых людей — одно из основных условий поддержания высокого качества их жизни. Психологическая составляющая стиля жизни является одной из наиболее острых и на сегодняшний день мало исследованных проблем, связанных с пожилыми людьми. Достаточно много говорится об экономических и медицинских проблемах, с которыми сталкиваются люди позднего возраста. Но уровень медицинского обслуживания и материального обеспечения не соотносится прямо с уровнем психологического комфорта и оптимальным для человека стилем жизни. Это доказывается и тем, что вопросы, связанные с психологическим состоянием и социально-психологической адаптацией пожилых, в первую очередь начали исследоваться в наиболее развитых и экономически благополучных странах, где пенсионное обеспечение и медицинское обслуживание пожилых людей находятся на достаточно высоком уровне. Сложность состоит в том, что, если экономические и медицинские вопросы могут решаться централизованно и стандартно для всех людей определенной возрастной группы, то проблемы психологические должны решаться индивидуально, на основе личностных качеств пожилого человека и социальной ситуации.

   Опросы, проводимые учеными, социологами и чиновниками, отвечающими за работу с пожилыми л